09 декабря 2016г.
МОСКВА 
-5...-7°C
ПРОБКИ
3
БАЛЛА
КУРСЫ   $ 63.30   € 67.21
НЕФТЬ  +1.73%   44.76

СТОЛИК В ГЛУБИНЕ ЗАЛА

Марягин Леонид
Опубликовано 01:01 01 Марта 2001г.
Кафе "Националь" было самым популярным "творческим клубом" Москвы в середине пятидесятых - начале шестидесятых годов. Сюда ходили известные поэты Михаил Светлов и Семен Кирсанов, артисты Ермоловского театра Якут и Гушанский, легендарный конферансье Михаил Гаркави...

Сиживал здесь старейший драматург Алексей Файко, забегал выпить чаю с брусничным вареньем - самое дешевое в меню - сценарист, вошедший в историю кино как родоначальник "эмоционального сценария" Александр Ржешевский, отдыхал после концертов джазовый дирижер и композитор Николай Минх, появлялся уже знаменитый Евтушенко, всплывал кинорежиссер Леонид Луков, приходили безвестный Андрей Тарковский, Вадим Юсов и совсем еще не реставратор и не хранитель старины Савелий Ямщиков...
Залетали в "Националь" и студентки факультета журналистики, размещавшегося рядом, через одно здание от кафе. Регулярно приходил сюда Иосиф Львович, как бы скромный инженер фабрики местной промышленности, позже судимый и расстрелянный за рэкет, совершаемый вместе с большим чиновником МУРа против своих коллег из той же местной промышленности. Стал завсегдатаем прибывший из Риги Дим Димыч - валютчик, выдававший себя за писателя.
Карикатурист Иосиф Игин задумал как-то изобразить всю эту компанию за столиками и в проекте карикатуры, обсуждавшемся завсегдатаями кафе, сообщал, что за каждым столиком он изобразит прекрасного писателя, автора "Зависти" и "Трех толстяков" Юрия Карловича Олешу как главную достопримечательность кафе. Это решение было отвергнуто импровизированным худсоветом из завсегдатаев. Все соглашались, что Олеша - это душа кафе, но и знали при этом, что Олеша задерживается только за определенными столиками в глубине зала, которые обслуживает официантка Муся. Победил буквализм.
И вот Юрий Карлович сидит за своим столиком и рассказывает, а я слушаю и запоминаю.
- Я был молод, я был знаменит, я колбасился, я шел ночью по Трубной. Слева и справа от меня стояли штабеля кирпича... - Рассказ называется "Мое первое преступление", он нигде не напечатан, и я стараюсь запомнить его слово в слово.
Олеша рассказывает - будто переносится туда, в тридцатые годы. Маленькие глазки из-под тяжелых бровей смотрят поверх меня, серые, тусклые какие-то волосы вялыми прядями свисают по краям лба.
- ...Я взял кирпич и понес его в вытянутой руке, - продолжает Юрий Карлович и, резко взмахнув кистью, показывает, как он швырнул этот кирпич в светящееся подвальное окно. Звон стекла. Крик: "Стойте!" Он идет, не повернув головы. Его обгоняет мужчина, заслоняет дорогу. Говорит: "Вы разбили мое окно. Пойдемте в милицию". "Пойдемте", - соглашается Олеша. Мужчина идет рядом, и завязки от его кальсон волочатся по мокрому асфальту. В милиции лейтенант просит предъявить документы.
- Я предъявляю билет Союза писателей, - говорит Олеша, - лейтенант внимательно его рассматривает, а мужчина сидит, зябко поджав ноги на стул, и завязки от его кальсон лежат на затоптанном полу. "Вы били стекла?" - спрашивает лейтенант. "Нет", - говорю я. "Идите, - лейтенант возвращает мне членский билет. - А вы, гражданин, останьтесь за клевету на нашего писателя!" Я вышел. Это было мое первое преступление.
В "Национале" играли в "высокую викторину". Называлась строка из мировой поэзии или прозы - и играющий должен был назвать автора и произведение; называлась примета героя - литературного или исторического - участвующий в игре обязан был рассказать все о герое. Именитые и знаменитые очень часто сходили с круга, редкий мог быть партнером Олеши по викторине. Я был горд, что соревнование с самим Олешей выдерживал мой отец, забегавший в кафе во время приездов из Орехово-Зуева. Наблюдая за ходом викторин, я понял, что разговоры о литературной смерти Юрия Карловича - ложь. Отвечая на вопросы викторины, он перерассказывал, а часто и цитировал по памяти целые куски произведений и документов, но не ограничивался этим - тут же предлагал свою версию сюжета. Бывало, эти импровизации на тему поражали меня больше, чем первоисточник.
В постоянной его работе над словом, емким и точным, убедился я, попав в маленькую проходную комнатку в двухкомнатном отсеке коммунальной квартиры. В пишущей машинке торчал лист бумаги, на нем семь или восемь забитых строчек, и наконец фраза: "Я выглянул из окна вагона - сосна гордо отклонилась назад".
- Передает движение? - спросил Юрий Карлович. Я кивнул. Из груды листочков, лежащих на обеденном столе, он вытащил один и прочитал: "Он вышел ко мне, элегантный в своей сутулости. Ворсинки на его пиджаке золотились". Как это?
Я не мог угадать, Олеша разочарованно посмотрел на меня:
- Это Горький!
Вошла худенькая аккуратная женщина - жена Юрия Карловича. Олеша представил меня.
- Вы тоже из "Националя"? - испуганно спросила она. - И знаете это чудовище - Рискинда?
Пришлось сознаться - я знал Веню Рискинда, партнера Олеши по бражничеству; для жены писателя, как я понял, он был средоточием всех зол.
- Дай нам, пожалуйста, чаю, - изменил тему разговора Юрий Карлович.
- Хочешь, я сыграю тебе Бетховена? - спросил он.
- Хочу, - согласился я и поискал глазами инструмент. В комнате, где мы находились, его не было. Олеша ушел в другую, минуты две отсутствовал и принес оттуда проигрыватель в пластмассовом корпусе и пластинку.
- Слушай, - он включил проигрыватель и опустил иглу на середину пластинки.
Полилась музыка - теперь я уже не существовал для него. Раз восемь он прослушивал одно и то же место.
- Гениально! Ты понимаешь?
Это был бетховенский квартет со славянской темой. Высокое, гармоничное в искусстве приводило его в восторг.
Как-то летним утром он пригласил меня пойти в Третьяковскую галерею. В залах было малолюдно, служительницы дремали на своих стульях. Я предложил посмотреть сначала залы 30-х годов - они смыкались с началом экспозиции. Олеша глянул в зал 30-х годов, увидел бюст Орджоникидзе работы Шадра и заявил громко и высоко, так, что проснулись служительницы:
- Какое мне дело до того, что один грузин обидел другого и тот застрелился! Мне это неинтересно! Пойдем к Шубину - ты увидишь, как она светится!
В зале, где стояли мраморные бюсты Екатерины и братьев Орловых работы великого Шубина, мы задержались надолго. Олеша подходил к каждому проходившему через зал, брал за руку, подводил к скульптуре Екатерины и шепотом, таинственно говорил:
- Смотрите! Она светится изнутри!
У бюста Орлова текст был иного рода:
- Этот человек своими руками открутил яйца самому императору...
Можно представить себе реакцию посетителей; я боялся, что Олешу выведут, но служительница не обращала на него внимания - чувствовалось, что был он здесь частым гостем.
Подчас его желание видеть великое и прекрасное в обыденном приводило к курьезам. Он сказал:
- Пойдем, я покажу тебе Джотто.
Я уже понял, что мы не будем смотреть альбомы репродукций, но куда увлечет меня Юрий Карлович, не знал. "Джотто" оказался рядом с "Националем" - в магазине "Российские вина".
- Иди сюда! - Олеша взял меня за руку и вжался в угол тамбура магазина. Перед нами был многолюдный торговый зал, и я не мог понять, куда смотреть.
- Видишь, это Джотто! - по направлению взгляда Олеши я понял, что смотрит он на рыхлую, бесформенную продавщицу шампанского в розлив, совсем не походившую на модели великого художника. Продавщица поздоровалась с Олешей.
- Похожа?
Я из уважения к Юрию Карловичу согласился. В тот же день в театральной библиотеке я пересмотрел все альбомы художника и ничего близкого по духу и внешности не обнаружил.
Олеша придумывал. Так придумал он свою последнюю музу - официантку Мусю. Она поверила в реальность его долгих завораживающих взглядов и в судорожно-цепкое пожатье руки. Однажды, когда жены Ольги Густавовны не было в Москве, Муся позвонила в дверь Юрия Карловича. Он увидел свою музу и в испуге защелкнул замок, оставив ее за порогом.
Доступность Юрия Карловича, сидящего рядом, в кафе, была кажущейся. Он мог годами не замечать своих собратьев по перу, приятелей своей литературной юности, конформистски проявивших себя в сложные тридцатые и сороковые годы. Сидел за столиком, смотрел и не видел сидящего рядом. Если не хотел. Это было своего рода публичное одиночество. Почти невозможно было обязать его делать не интересную ему литературную поденщину. Вынужденный материально, он соглашался поначалу, но затем под разными предлогами уходил от выполнения.
Я помню, как скрывался Олеша от одной женщины-режиссера, заставлявшей его писать сценарий по "Трем толстякам". Женщина-режиссер дежурила в кафе, надеясь принудить Олешу закончить работу, но обнаружить Юрия Карловича было нелегко, если он того не хотел: швейцар предупреждал Олешу, и тот уходил либо через кухню, либо через ход в гостиницу.
- Юрий Карлович, почему вы скрываетесь? - спросил я.
- Она ничего не понимает про мою Суок.
- Скажите ей об этом прямо.
- Я не хочу грубить женщине!
Не без робости я показывал Олеше свои очерки, этюды, экспликации - этот человек работал в драматургии с великим Мейерхольдом! У Юрия Карловича хватило терпения обсудить мои опыты, легко и артистично обнаружить их несовершенство. Он заговорил о стиле как о выражении сути писателя. Я спросил, как могло в таком случае произойти, что повесть Катаева "Растратчики" резко отличается от всего, что он написал к тому времени. Где же его суть?
- Я правил эту повесть, - как бы между прочим ответил Юрий Карлович и плеснул боржоми в граненую стопку.
Никогда не отождествлял Олеша гражданскую честность и активность, человеческую порядочность с писательским талантом.
- Он хороший человек и пишет к тому же. Но от этого он не стал писателем, - говорил он об одном из таких людей. - А этот ищет и печатается. Тот, кто ищет, - сыщик. При чем здесь литература?
За время его жизни менялись литературные вожди, уходя в небытие, превращались в ничтожества. Рассуждая об этом, Олеша любил повторять изобретенный им же каламбур: "Все в этом мире относительно в ломбард".
Юрий Карлович любил анализировать драматургические схемы современных пьес, сравнивая их с классикой. Термин "общечеловеческая проблематика" не был у него в ходу, но, рассуждая о функциях персонажей нашей драматургии 40-50-х годов, он утверждал, что потомки не поймут, что за человек "парторг", обозначенный в перечне действующих лиц, и зачем он нужен, скажем, современным Ромео и Джульетте.
После долгого перерыва - в два с лишним десятилетия - Олешу издали. Появилась книжка в светлом переплете. Юрий Карлович увидел эту книжку в целлофановой сумке у юной прекрасной девушки и пошел за ней. Ему хотелось, как он говорил, понять своего нового читателя. Девушка вошла в кабину автомата. Олеша наблюдал. Девушка села в троллейбус. Преодолевая одышку, он вскочил на подножку троллейбуса. Девушка смотрела в окно, а писатель любовался изгибом шеи своей новой читательницы. Девушка быстро шла по улице - Олеша не отставал. Ему хотелось узнать, где живет его новый читатель. Сумка с рисунками писателя на обложке книги телепалась в руке девушки, когда она почти бегом поднималась по лестнице. Олеша поднимался вслед, тяжело дыша. Она вставила ключ в прорезь замка, открыла дверь, переступила порог, обернулась и сказала:
- Пошел вон, старый идиот!
И захлопнула дверь.
Эту историю Юрий Карлович с горькой иронией поведал в холостяцкой комнате только что умершего ассистента Мейерхольда - рыжего Исаака Меламеда. В платяном шкафу на веревочке висели протертые галстуки, а в углу лежала стопка книг. Олеша нагнулся и поднял верхнюю. Это была его книга "Избранное". Издания 1936 г. Он достал ручку и написал на первой странице:
"Дорогому Леониду - с уверенностью в том, что он достигнет творческих успехов, - с симпатией, дружбой, любовью. Ю.Олеша 1959 г. окт".
В Донском крематории под звуки "Лакримозы", исторгаемые ансамблем слепцов, Олеша подошел к гробу с телом Меламеда и сунул под цветы записку. В ней, как я позже узнал, было сказано: "Исаак, срочно сообщи, как там!"
В следующем году я сдавал вступительные экзамены в ЛГИТМиК, на режиссерский факультет, Олеши уже не было. Обычно на экзамене по актерскому мастерству абитуриента не дослушивают. Меня выслушали от начала до конца - я читал рассказ Юрия Карловича "Мое первое преступление". Режиссерам Театра им. Пушкина - бывшей Александринки - Леониду Сергеевичу Вивьену, Александру Александровичу Музилю и всем остальным членам комиссии был, я думаю, интересен неизвестный рассказ Юрия Олеши, и они оценили этот рассказ на "отлично".


Loading...



В ГД внесли законопроект о декриминализации побоев родственников