09 декабря 2016г.
МОСКВА 
-4...-6°C
ПРОБКИ
3
БАЛЛА
КУРСЫ   $ 63.39   € 68.25
НЕФТЬ  +1.73%   44.76

ГОСТЬ ИЗ ВЕШЕНСКОЙ

Кузнецов Владлен
Опубликовано 01:01 02 Февраля 2002г.

Михаил Федорович Шишмарев, зав.отделом кадров в "Правде", держа перед собой анкету, долго мучил

Михаил Федорович Шишмарев, зав.отделом кадров в "Правде", держа перед собой анкету, долго мучил меня вопросами и уточнениями. Это было покруче экзамена. Когда я уже пролил семь потов и готов был с облегчением вздохнуть, прозвучал вопрос:
- А сколько лошадей держал ваш дед?
- Вроде бы одну, - оторопел я.
- А все-таки: сколько?
- Да я не то чтобы дедовскую лошадь, самого его в глаза не видел!
Вопрос о лошадях повис в воздухе. Было это в начале 50-х. Тем не менее меня, второкурсника факультета журналистики МГУ, взяли на производственную практику в отдел литературы и искусства.
Однажды мне дали пухлую пачку машинописных листов, густо испещренных правкой от руки. Глянул - и обомлел: новая глава "Поднятой целины"! До сих пор помню, с каким благоговением и трепетом взял в руки то, что вышло из-под пера любимого писателя. Мне - редактировать его, самого Шолохова? В конце рабочего дня вернул рукопись с парой мелких поправок.
- Да вы что - оробели? - сказал мне зам.зав.отделом Юрий Лукин. - Для редакционных работников неприкасаемых нет. Авторитет один - слово...
Тогда мне трудно было понять это, слишком "давили" писательский авторитет, имя. Отступать, однако, было некуда, и я смелел с каждой новой страницей. Помогал и азарт молодости.
Кроме Ю.Б. Лукина в отделе работал другой "шолоховед" - Кирилл Васильевич Потапов. Оба корректно относились друг к другу, почитали Шолохова, но "поделить" его, думается, так и не смогли. Да и Михаил Александрович благоволил то к одному, то к другому. Нелегко приходилось и мне, но тут были и свои плюсы - я, по молодости, учился у обоих.
Два варианта правки сводились в один. И этот вариант отправляли Шолохову в Вешенскую или в гостиницу "Москва", где обычно останавливался писатель. Рукопись возвращалась с многочисленными авторскими поправками, и мы снова садились за общий стол, снова обсуждали и спорили, заглядывая в оба экземпляра, пока не приходили к единому мнению. Главы опять-таки отсылали. И так по нескольку раз. Нечего и говорить, как был я счастлив и горд, когда в окончательном тексте находил "свое" слово...
Шолохов всегда Шолохов. Это я понял, прочтя одну лишь первую страницу. Понял, однако, и другое: даже великому автору нужен "соавтор" - редактор. Им был Юрий Лукин. Его, еще очень молодого, ценили Максим Горький, Александр Фадеев, Александр Серафимович, Леонид Леонов и многие другие писатели. Он чувствовал слово. Находил то, которое мучительно искал и не находил порой автор, даже такой, как Шолохов. Михаил Александрович обладал своим подходом к материалу, знанием казачьей жизни, своей неповторимой манерой письма. И тут же - шероховатости, огрехи, которые были подчас заметны и не слишком "вооруженному" глазу. И это тоже был Шолохов.
... И вот он возник в дверях редакционной комнаты. Его нельзя было не узнать. В распахнутой, видавшей виды шинели, галифе, сапогах - в другой одежде я его, кажется, потом не видел. Бросался в глаза высоченный - чуть ли не в пол-лица - крутой лоб, увенчанный задорным седым завитком. Чуть лукавый взгляд, озорная улыбка из-под щеточки усов.
Оценив мое замешательство, спросил:
- А тебя, казак молодой, каким ветром сюда занесло?
Посетитель держался так, что сразу располагал к себе. Моя скованность испарилась.
Как известно, Шолохов неохотно покидал свою Вешенскую - только по крайней необходимости. Визиты в Москву были связаны с участием в заседаниях, депутатскими обязанностями, с посещением Союза писателей, встречами с партийными и государственными функционерами. Беспроблемными московские встречи не были. Писателю нужна была отдушина, и он находил ее, в том числе и на улице Правды, 24. Приходил сюда как к себе домой, к своим, зная, что ему всегда рады. Сюда приносил многое, что выходило из-под пера. Ему нравилось работать над рукописями в кабинетах "Правды", здесь он отводил душу.
Не припомню, чтобы Михаил Александрович говорил что-то о проблемах страны, ее правителях. Сталин еще не умер, и люди, даже хорошо знавшие друг друга, предпочитали прилюдно не обсуждать то, что творилось вокруг. Даже в тех обстоятельствах, когда обычно развязывается язык. Кстати сказать, не часто видел я Михаила Александровича трезвым как "стеклышко". Бывало, что из кармана шинели предательски выглядывало и горлышко сорокаградусной. Думается, что, как и Александр Фадеев, другие коллеги по перу, знавшие истинное положение дел в стране и лишенные возможности его изменить, Шолохов защищался от этого излюбленным на Руси способом. А внутри, как я тогда смутно догадывался, а сейчас вполне уверен, - были боль, горечь, борение страстей, недовольство собой, неприятие многого из того, что видел он своими мудрыми, с лукавой хитринкой глазами. Маска шутника, порой балагура (хотя о маске можно говорить лишь условно - такой это был естественный, "натуральный" человек) скрывала глубокую драму. И то, что в стенах "Правды" считалось недопустимым, чего никто без риска не мог себе позволить, Шолохову прощалось. Рискуя навлечь на себя немилость иных блюстителей "сухого закона", замечу: Шолохову и выпивка "шла". Голова его оставалась ясной, речь связной. Ни тени болтливости или развязности.
Как-то, не снимая шинели, устало опустился на редакционный диван, пригласил подсесть, обнял за плечи и без обычного шутливого тона глухо произнес:
- Знаешь, казак, хлебнул я в этой жизни столько лиха, что никаким вином не залить... Помнишь, как кончается "Тихий Дон", да? Что Гришка мой Мелехов увидел? Мир под черным солнцем... Вот и у меня так было - не раз... И еще скажу тебе: писание - мука. А когда нет тебе покоя, когда душа кровоточит, мука вдвойне. И все-таки, можешь мне поверить, мука эта, когда что-то получается, удается, - мука сладостная.
- Ну, вот и дожил я до того, что студенты взялись меня причесывать, - примерно так, помню, сказал он мне в другой раз, улыбаясь в усы, смотря на мои исправления в его рукописи. - Да ты, казак, не тушуйся. Слово - вот чему мы служим. А что такое слово? Я тебе так скажу. В седле сидеть не доводилось? Слово - это конь необъезженный. Ты его и лаской, и таской, и по холке потреплешь, шпоры дашь, а то и плетью огладишь, а он брыкается, сбросить тебя норовит. Семь потов прольешь, пока объездишь...
В те годы я не догадывался, насколько много было такого, что отравляло жизнь писателя. Шолохов написал "Тихий Дон" или не Шолохов?.. Какой неимоверной тяжести крест нес мужественный человек, не раз осмеливавшийся говорить неприятную правду самому Сталину. Затаенную боль приходилось постоянно прятать от чужих глаз. У Михаила Александровича Шолохова, великого русского писателя, читаемого на всем земном шаре, лауреата Нобелевской премии, до самых последних дней жизни не было покоя. Может быть, только теперь, когда обнаружена рукопись "Тихого Дона", когда авторство неопровержимо доказано, его душа наконец успокоилась?
Этот человек коснулся моей молодости. И нынче, на склоне лет, бывает, мне кажется, откуда-то доносится его голос:
- Ну, как жив-здоров, казак удалой? Давай-ка сядем рядком да поговорим ладком...


Loading...



В ГД внесли законопроект о декриминализации побоев родственников