11 декабря 2016г.
МОСКВА 
-7...-9°C
ПРОБКИ
3
БАЛЛА
КУРСЫ   $ 63.30   € 67.21
НЕФТЬ  +1.73%   44.76

АНДРЕЙ ТУРКОВ: СЛЕЗЫ С ТОЙ ВОЙНЫ НЕ ПРОСОХЛИ И СЕГОДНЯ

Неверов Александр
Опубликовано 01:01 04 Мая 2005г.
Андрей Турков - литературный критик из "новомирской" плеяды. Автор книг о Салтыкове-Щедрине, Чехове, Блоке, Заболоцком, Твардовском, Абрамове, а также о художниках Левитане, Кустодиеве. Много писал о поэзии и прозе, посвященной Великой Отечественной.

- Андрей Михайлович, когда началась война, вы ведь еще учились в школе?
- Да, я закончил девятый класс. 1 июля 41-го года нас, старшеклассников и студентов Фрунзенского района столицы, отправили на Смоленщину. Привезли на станцию Бетлица, а оттуда маршем двинулись к Десне к местечку Якимовичи. Копали противотанковые рвы. Над нами летали немецкие самолеты, но им на нас было наплевать - они, видимо, налаживали полеты на Москву. Видели воздушные бои. В начале августа пришел приказ: тем, кому идти в десятый класс, возвращаться в Москву. Когда проезжали разрушенный город Юхнов, мы поняли, что такое бомбежка...
Школу я окончил весной 42-го года. Потом поступил в Литинститут. Из-за плохого зрения я был белобилетником. Но в конце 42-го года, когда людей на фронте стало не хватать, появился приказ, по которому все медицинские нормы были приспособлены к военному времени. Я стал нестроевиком, в этом качестве меня призвали в 59-й отдельный дорожно-строительный батальон. Нашу армию постоянно перебрасывали на разные фронты, в разные места: под Смоленск, под Ленинград, далее - Выборг, Нарва, Эстония, Литва, Восточная Пруссия, Польша. Страшное впечатление производили разрушенные города, особенно Смоленск. Кстати, там наша часть располагалась близко от тех мест, где родились Исаковский и Твардовский. Потом у Александра Трифоновича я нашел пронзительные строки, передающие чувства, которые он испытал, видя руины Смоленска... А в Эстонии хозяин хутора, где мы разместились, сказал: мы вас не звали, зачем вы пришли? Тогда это сильно царапнуло... Запомнилась и Восточная Пруссия, абсолютно безлюдная - все жители убежали. Там было жутковато, потому что действовали летучие отряды, они нападали на наши части, и можно было запросто погибнуть. А в Польше, ночью под Новый год, меня ранило в ногу. Я попал в госпиталь. Первую операцию сделали очень неудачно, потом перевели в другой госпиталь, где ногу спасли - она, правда, с тех пор не сгибается. Началась уже госпитальная эпопея: через всю страну привезли в Камышин, где я и долечивался. Потом вернулся в Москву.
- На фронте удавалось что-то писать?
- Ведение дневников не поощрялось. Однако в июне 44-го, когда мы были на Выборгском перешейке, я в лесу обнаружил заброшенные бараки. По надписям на стенах и другим признакам я понял, что здесь был лагерь наших военнопленных. Это произвело на меня большое впечатление. Вскоре мне встретился сотрудник газеты "Боевой натиск", и я рассказал ему о находке. Узнав, что я - студент Литинститута, он привел меня в редакцию, где я написал и продиктовал машинистке заметку. Это была моя первая публикация. Заметка в духе тех лет, немного под Эренбурга...
- После госпиталя вы продолжили учебу?
- В Литинституте меня восстановили с немалым трудом. Ректором тогда был Федор Гладков, классик соцреализма, автор романа "Цемент". Он настороженно относился к фронтовикам, помня, что после Первой мировой войны в литературу пришло так называемое "потерянное поколение" - Ремарк, Хемингуэй, Олдингтон и другие, чьи произведения отличались крайним пессимизмом. Гладков боялся, что то же самое может случиться и с нами. Я тогда писал стихи - на сегодняшний взгляд, довольно слабые. Но рецензент, которому их отдали, поставил мне в вину не их качество, а то, что их автор - пессимист, "раненый войной". И мне в восстановлении отказали. Помог известный лингвист Александр Александрович Реформатский, с которым мы познакомились в институте до моего ухода в армию и переписывались во время войны. Он написал письмо в Министерство образования, и вопрос был решен. Это случилось в 45-м, а в следующем году, когда в Литинститут пришло немало фронтовиков, таких препятствий уже не было.
- Среди них были будущие писатели, которым предстояло сказать весомое слово о войне...
- Да, тогда пришли Константин Ваншенкин, Юрий Бондарев, Григорий Бакланов, Евгений Винокуров, Григорий Поженян и другие. Я дружил с поэтами - Максимом Калиновским, который во время войны партизанил в Белоруссии, Наумом Коржавиным. Вообще в институте тогда царили особая дружеская атмосфера, огромное уважение друг к другу. Мы были молоды, мы выжили в страшной войне и были полны всяческих планов.
- Круг ваших критических интересов обширен, но, кажется, военная тема для вас - особая...
- Эта тема для меня святая. Здесь многое сошлось - и мой фронтовой опыт, и судьбы близких людей, и литературные пристрастия. Скажем, из одного моего класса не вернулись пятеро ребят, погиб в ополчении дядя, троюродную сестру завалило в бомбоубежище в Ленинграде. Война не обошла ни одну семью...
- Среди ваших книг и статей, посвященных литературе о войне, выделяются работы о творчестве Твардовского, о нем вы написали свою первую большую книгу. Как вы пришли к этой теме?
- Когда я только-только начал хлебать армейскую кашу, я прочел первые части "Василия Теркина". Книга поразила меня, хотя понять в полной мере ее значение не мог - она была еще не закончена. Впрочем, там были уже такие поэтические шедевры, как глава "Переправа". Будто сама судьба вела меня к Твардовскому, подавала какие-то знаки. Я уже говорил, что во время войны мне два раза довелось побывать на Смоленщине - родине Александра Трифоновича... Еще ярко помню сцену из студенческой жизни: мы шли по улице из Литинститута, и один из нас вслух читал только что напечатанное стихотворение "В тот день, когда окончилась война"... А потом я стал автором "Нового мира", познакомился с Твардовским, и на меня он произвел огромное впечатление - масштабом и силой личности и особенно его поглощенностью памятью о войне.
В то время, в начале 50-х, в официальной критике господствовала мысль, что главная заслуга в победе над фашизмом принадлежит Сталину, а остальное второстепенно. Твардовский придерживался прямо противоположной точки зрения. В 52-м году он напечатал в "Новом мире" роман Василия Гроссмана "За правое дело", где уже звучала горькая и жестокая правда о Сталинградской битве. Роман подвергся массированным критическим нападкам, а до этого в редакции журнала по команде сверху было проведено его обсуждение, а точнее, осуждение, настоящий погром. Его устроили пришедшие в редакцию представители идеологического и военного ведомств. Мне довелось участвовать в этом тяжелом разговоре...
- Судя по недавно опубликованной стенограмме обсуждения, вы были тогда единственным защитником романа Гроссмана.
- Да. Выступавший с заключительным словом Твардовский, по тогдашним правилам игры, вынужден был взять на себя роль "кающегося редактора". Только так можно было дело спустить на тормозах. Но роман-то был уже напечатан...
- Вам довелось однажды выступить в защиту и самого Александра Трифоновича, когда литературное начальство обрушилось на его поэму "По праву памяти".
- Это было в 70-м году. Дело шло к отстранению Твардовского от "Нового мира". А тут - еще неопубликованная в СССР поэма была напечатана на Западе. И на очередном писательском собрании один влиятельный литературный деятель позволил себе грубый клеветнический выпад по поводу крамольного сочинения и его автора, которому приписывал чуть ли не предательские настроения. Я резко возразил. Александра Трифоновича на этом собрании не было, но он, конечно, узнал о происшедшем. Через какое-то время я получил от него письмо.
- Оно тоже не так давно опубликовано. В нем, в частности, говорится: "Я очень признателен Вам за этот благородный поступок, тем более что у нас не редкость, когда и благородные, казалось бы, люди предпочитают в подобных случаях поступать по принципу "не высовывайся". И далее: "Буду рад пригласить Вас на чтение и обсуждение поэмы, которое, надеюсь, состоится в недалеком будущем"...
- Эта надежда была, конечно, утопической. Поэма "По праву памяти" была опубликована только 17 лет спустя...
- Война становится все более и более далекой историей, с уходом военного поколения память о ней неизбежно утрачивает свою остроту, во всяком случае, обретает какое-то иное качество ...
- Эта тема важна и в наши дни. Я даже не говорю о фронтовиках, которые живы этой памятью... Как-то, будучи на Байкале, я услышал слова одной местной женщины: "С той войны слезы еще не просохли". Могу сказать, что не просохли они и сегодня. Это слезы вдов, не дождавшихся мужей с фронта, которые в нищете доживают свой век. Это о них Федор Абрамов сказал: "русская баба открыла второй фронт". Он же писал о том, что выросло поколение людей, для которых "отец" - понятие мифическое, их отцы погибли. Разве это не отразилось на их жизни, мировосприятии? Так что эхо войны звучит и сегодня... Но, понятно, приходят новые поколения. Уверен, что в генофонде нашей нации, а, значит, и у них будет всегда жить память о войне. Потомки будут узнавать о ней также из учебников, книг и фильмов, как мы сегодня узнаем, скажем, об Отечественной войне 1812 года. И очень важно, какую память мы оставим в наследство.


Loading...



В ГД внесли законопроект о декриминализации побоев родственников