«Временами я чувствую себя Волшебником»

Фото: © Komsomolskaya Pravda, globallookpress.com

Неопубликованное интервью с Марком Анатольевичем Захаровым


На этой неделе мы проводили Марка Захарова, многолетнего художественного руководителя театра «Ленком», яркого, неподражаемого деятеля советского и российского искусства. В архиве нашего обозревателя отыскалось давнее, но не утратившее своего обаяния интервью режиссера, которое в нынешнем виде ранее не публиковалось. Давайте еще раз, напоследок, вслушаемся в слова Художника и мудрого, остроумного человека.

— Марк Анатольевич, в качестве уникального Автора вы населили сцену и экран созвездием ярких, незабываемых образов. Это и мечтатель Мюнхгаузен, и авантюрист Калиостро, и обаятельный жулик Бендер, и, наконец, Король, Волшебник, Охотник, Палач из «Обыкновенного чуда». Признайтесь, в ком из этих персонажей вы узнаете себя?

— Прямого автобиографического переложения своей судьбы на экран, на сцену в моем творчестве все-таки не наблюдается. Но в тот период нашей жизни, когда властвовала цензура, когда многим художникам ломали судьбы, когда фильмы и спектакли запрещались, в том числе и мои, — так вот, в те суровые времена самым близким для меня персонажем был Мюнхгаузен. Тот самый Мюнхгаузен, которому предписали отказаться от лишнего дня в году, а ведь он хотел подарить его людям. Этот фантазер, мечтатель и, главное, сочинитель (я ведь в широком смысле слова тоже сочинитель) — герой, для меня и по сей день знаковый.

— Когда в те времена вы попадали в коридоры власти, то чувствовали себя рыцарем Ланцелотом, готовым сразиться с многоголовым чудовищем?

— Может, я себя им и чувствовал, но мои оппоненты уклонялись от прямого столкновения. Они ведь имели право мне что-то предписывать, а я должен был им только внимать. Чтобы растрогать сердца этих Драконов, я обычно доставал блокнот и начинал за ними записывать, какую бы чушь, далеко не прекрасную, они ни несли. А потом шел и продолжал делать свое дело.

— Скажите, в ту пору кого-то из сильных мира сего вы уважали?

— Никого из своих цензоров я не уважал и не любил. Как можно было уважать, например, министра культуры Фурцеву, которая в 1967 году запретила мой первый спектакль «Доходное место» в Театре Сатиры, сочтя постановку по Островскому «антисоветской»? Но в последующие годы она дважды пыталась покончить жизнь самоубийством. Поэтому не могу сказать, что сегодня при слове «Фурцева» я нервно вздрагиваю. Она великомученица и все свои грехи искупила сама.

— Сегодня вы чувствуете себя в театре Королем?

— Ну, Король для меня — это трогательное и прекрасное, жестокое и вместе с тем доброе существо в исполнении Евгения Павловича Леонова из фильма «Обыкновенное чудо». Бываю ли я смешным и забавным, это надо у артистов спросить. Но я люблю, когда спектакль делается весело, когда во время репетиций звучат шутки и смех.

— Но ведь Король может быть и весьма властным...

— Когда в 1973 году я пришел в «Ленком», тут творились форменные безобразия. Менялись худруки, зрители в театр не ходили, артисты не являлись на репетиции и даже на спектакли. Да, я проявил тогда жесткость. Я довел до сведения всех работников театра, что появление кого-либо из них под алкогольными парами, независимо от того, кто что пил — пиво, брагу или джин, — приравнивается к уголовному преступлению. Знаете, помогло. И примерно с тех пор единоначалие худрука в театре никем не оспаривается.

— Актеры вас боятся?

— Актеры, конечно, нервные люди. Психика — инструмент, на котором они играют. Бывают разные взбрыки, нервные срывы. Но в целом мы ладим. Приходят порой актеры: можно ли пропустить репетицию, надо, мол, поправить финансовое состояние семьи. И я иду на здоровый компромисс. Вплоть до того, что вносим коррективы в репертуар. Да и грех мешать тому, чтобы Инна Чурикова снялась у хорошего режиссера в хорошей роли. Или Олег Янковский, Александр Збруев, Леонид Броневой...

— Я как раз хотел спросить: вы с ведущими актерами театра дружите? Пьете чай с той же Чуриковой, напитки покрепче — с Янковским или Збруевым?

— Нет, у меня с ними сложились теплые, но, скорее, товарищеские отношения, которыми я очень дорожу. А по-настоящему я дружил из актеров только с Андреем Мироновым, сейчас продолжаю дружить с Александром Ширвиндтом, Арменом Джигарханяном. Когда с ними встречаюсь, тут имеют место распитие спиртных напитков и даже игра в покер.

— Дружба для вас — понятие круглосуточное?

— А как же. Заявиться к другу под утро чуть ли не в первую для того брачную ночь — самое оно. По молодости делались разные глупости, которые казались нам дико остроумными. Например, был наш с Андреем Мироновым скоропалительный вылет в Харьков с единственной целью удивить Ширвиндта, которого за его невозмутимость мы обзывали иногда «Железной маской». Помню, мы провожали его на перроне вокзала, он величественно стоял на подножке вагона, как вождь в 1919 году. И моя жена сказала: вот бы Шура удивился, если бы он приехал в Харьков, а вы уже там...

— Эта идея тут же была реализована?

— Да, хоть и с огромным трудом. Мы были бедны, ни у меня, ни у Андрея не оказалось денег. Среди ночи мы подняли администратора Театра Сатиры, он нашел необходимую сумму. Потом бросились в аэропорт, чтобы на самолете обогнать поезд. Билетов в кассе не оказалось. Андрея после «Бриллиантовой руки» уже узнавали, одно место все-таки пообещали. «А это кто такой?» — показали на меня. «Это мой личный пиротехник, — гордо ответил Миронов. — Я без него практически не снимаюсь». Я стал изображать из себя такого слегка контуженого человека, который все время нервно подергивается, в итоге нас посадили в самолет.

Когда мы прилетели, Ширвиндт только-только появился на съемочной площадке. Мы с Андреем незаметно подкрались к нему со спины и разом грянули наши музыкальные позывные — чудесную мелодию Нино Рота из фильма Феллини «Восемь с половиной». Ширвиндт, наша «Железная маска», пережил двухсекундный шок, потом только и смог вымолвить: «Вот это хорошо, ребята, это серьезно». Через много лет я спросил у Шуры, о чем он подумал в те шоковые для него секунды. «Если честно, — ответил Ширвиндт, — я подумал о том, что пить надо меньше...»

— Скажите, склонны ли вы к авантюрам в духе графа Калиостро?

— Думаю, да. Тут случай вспоминается. На дворе стоял 1951 год, я, ученик 10-го класса, как мне казалось, неплохо знал английский язык. И я пошел сдавать экзамен по английскому вместо своего друга, который поступал в какой-то технический вуз. Фотографию мы старательно переклеили, тем не менее преподаватель что-то заподозрил и внимательно меня рассматривал. На этой почве меня посетила некоторая неуверенность в своих познаниях, в итоге я получил четверку. Но для моего товарища, который английского совсем не знал, это была победа. Самое интересное, что впоследствии он овладел английским в совершенстве, в отличие от меня. Более того, некоторое время работал в США Штирлицем. Получается, я внедрил его туда, это мой личный вклад в дело госбезопасности нашей страны.

— А еще, говорят, был куда более экстремальный случай, когда вы перепрыгнули из одной мчащейся машины в другую...

— Было и такое. Не помню, с какой скоростью ехали машины, похоже, что на спидометре было 100. Тем не менее в какой-то момент я сказал, что не хочу ехать в этой машине, хочу в другой. И я действительно проделал этот рискованный путь — из окна в окно. Потом этот случай, не спросясь моего разрешения, самым подлым образом использовал Ширвиндт в целях моей «популяризации». Когда меня только назначили в «Ленком», некоторые артисты интересовались, что я за человек. И Ширвиндт их успокаивал: чего вы переживаете, это наш человек, он запросто может перепрыгнуть на полном ходу из машины в машину...

— Не знаю даже, кто из ваших героев мог совершить подобный подвиг...

— Подозреваю, на такое мог отважиться только молодой Саша Абдулов. На съемках моих фильмов он всегда требовал, чтобы не было каскадеров, чтобы все трюки исполнял он сам. У меня щемило сердце, я понимал, что это опасно, но Абдулов сам и фехтовал, и скакал на лошади, и прыгал со скал. Он всегда все делал сам.

— Переходим к следующему знаковому персонажу вашего творчества — Охотнику. Скажите, есть ли у вас в крови охотничий азарт?

— Вы знаете, нет. Я этот вид развлечения не люблю. Ну если на медведя, то с рогатиной. Но не с ружьем и тем более не с автоматом, не с егерями на снегоходах.

— А если охота в переносном смысле слова?

— Может, отвечаю не совсем по теме, но в молодости была у меня огромная охота заработать денег, вырваться из бедности, в которой пребывала наша молодая семья. Я работал тогда актером в Перми и, получая мизерные деньги, сочинял детские картинки-комиксы для местного издательства, рисовал карикатуры для «Советского цирка», «Огонька». Делал я это не потому, что испытывал внутреннюю потребность, а для заработка. С этой же целью публиковал и рассказы, которые навели Владимира Мотыля на мысль пригласить меня для работы над фильмом «Белое солнце пустыни». Но я относился к этим занятиям несерьезно. Знаю про себя, что литературного таланта у меня нет, есть лишь определенный литературный навык. Он, впрочем, помог мне в работе над адаптацией пьес, при написании сценариев.

— А что касается азарта охотника за прекрасным полом?

— Вы задаете вопрос, на который в европейском суде имеют право заявить: я отказываюсь отвечать, Ваша Честь. Но коль скоро мы с вами беседуем по душам: Да, на заре творческой биографии я, режиссер и человек наблюдательный, пару раз почувствовал, что со стороны некоторых актрис на меня направлены некие флюиды. Но у меня против этих чар оказался стойкий иммунитет. Когда я переходил из Театра Сатиры в «Ленком», Валентин Плучек внушил мне несколько заповедей. Он говорил: в качестве худрука у тебя появится много прелестных единомышленниц. Но встречайся с ними только на сцене, никогда не пользуйся служебным положением в амурных делах. Вторая заповедь: не бери жену в театр. И третья: не пользуйся казенными деньгами. Так вот, я об этих заповедях старался помнить всю жизнь, хотя не даю вам 100-процентную гарантию...

— И последнее. Скажите, хоть временами вы чувствуете себя Волшебником?

— Вы знаете, наверное, это прозвучит нескромно, но временами чувствую. Меня по-прежнему удивляет, что какая-то мысль или переживание, залетевшие в мою голову и сердце, материализуются на экране или сцене, что мои спектакли и фильмы вызывают у большого количества людей раздумье, смех и аплодисменты. В эти минуты я испытываю какую-то первобытную радость, может быть, даже не вполне достойную большого художника, которым по идее должен чувствовать себя худрук театра «Ленком».

Общественная палата предложила заменить смертную казнь «пожизненной изоляцией преступников от мира». Как вы относитесь к такой идее?