05 декабря 2016г.
МОСКВА 
-4...-6°C
ПРОБКИ
1
БАЛЛ
КУРСЫ   $ 64.15   € 68.47
НЕФТЬ  +1.73%   44.76

АЛЕКСАНДР СОЛЖЕНИЦЫН ИЗ ПУТЕВЫХ ЗАПИСЕЙ, 1994

...Походил я еще по городу, безо всякого сопровождения. Понравился мне Иркутск и 30 лет назад,

...Походил я еще по городу, безо всякого сопровождения. Понравился мне Иркутск и 30 лет назад, и сейчас. (Но невыносимо видеть, что на вокзале, за вход в зал ожидания, где пассажир может сидеть на скамье, - берут плату... Когда в России было такое?..)
Навестил семью умершего Арнольда Раппопорта, моего солагерника по Экибастузу.
Побывал и в краеведческом музее, в каждом найдется что-нибудь. В октябре 1917 - умилительное воззвание "Не верьте лжи": "Партия большевиков не собирается нарушать спокойствие вашей частной жизни и не покушается на ваши сбережения"... - так что зря обывательская газетенка "подняла черносотенный лай". - А вот и портреты иркутского Военно-Революционного Комитета: бритоголовый Сурнов, бандитское лицо; черноусый, похожий на Сталина, Флюков; и лохматый, небритый, с крестьянским выглядом, их председатель Ширямов. А вот постановление ВРК о расстреле Колчака и Пепеляева: расстрелять, чтобы "не допустить город до ужасов гражданской войны. Лучше казнь двух преступников, давно достойных смерти, чем сотни невинных жертв". (Теперь-то есть публикации - например журнал "Родина", 1995, N1, - что шифрованный секретный приказ о бессудном расстреле Колчака исходил, разумеется, от Ленина, через Склянского в Реввоенсовете, и завизирован Троцким.)
А еще за два дня до того я посетил иркутского епископа Вадима в Знаменском монастыре - договориться о панихиде по Колчаку; я думал, в каком-нибудь условном месте, вряд ли известно точное место расстрела, и далеко оно? А оказалось - более, чем просто: тут же епископ провел меня на берег Ангары через заднюю калитку в каменной стене - именно этой тропой, через нее, и вывели Колчака с Пепеляевым на расстрел! - и тут же показал косу, вдававшуюся в реку, - на ней и расстреляли наспех.
Теперь, в последний мой иркутский день, 16 июня, солнечным утром - еще до сильного зноя, епископ с полным причтом (7-8 священников) на той косе и отслужил панихиду. В перекатном кресле доставили туда и 91-летнюю монашку - свидетельницу, как Колчаку перед расстрелом разрешили помолиться перед иконами Знаменского монастыря. (Я поцеловал ей руку). На панихиду пришли и казаки - человек 35, во главе с атаманом и при мальцах, тоже в казачьей форме. Еще и прихожан было с полсотни, неплохой хор. (Бросилась в глаза льноволосая девочка в голубом платьи и босая, туфли держала в руке.) Наши свечи задувало речным ветерком. По мосту через Ангару все время шел поток машин (пассажиры из автобусов дичились на нас), два раза пролетали низкие самолеты, заглушая панихиду. Впечатление было - исторического момента. И сердечная связь с Александром Васильевичем, героем моего "Колеса" - как с живым и близким. Епископ Вадим поднял камешек с галечной косы и поцеловал. Казаки стояли строем. После панихиды я произнес им речь: об исконной мощи казачества, о его патриотичности, как боролось оно в Гражданскую войну - и не надо теперь смешиваться с казаками "красными". Атаман заверил, что они - не такие. Казачонки стояли "смирно" и с сияющими глазами. Всю панихиду Би-би-си снимало, но не поняли никакого смысла-значения - и потом в фильме у них мелькнул какой-то жалкий обрывок.) Затем мы с Ермолаем снова пошли в монастырь, приложиться к тем иконам и мощам св. Иннокентия (нетленность которых большевики в 20-х годах в газете объясняли сухим песком захоронения).
Отчего у меня было в этот час какое-то ощущение победы? Оттого ли, что как бы сама Русь вернулась на распроклятое место и отдала признание своему казненному герою?
Все это путешествие, вот уже три недели, разворачивало мне размах русских пространств. И сложилось ощущение как бы единого ряда удач, посылаемых Господом. А ясно чувствовал, что в Москве - будет совсем иначе: густо враждебные силы.
Вечером, уже в поезде, записал в дневник замеченное: "В России ко мне возвратилось ощущение пейзажа (потерянное в Америке). Вот северо-западнее Иркутска, перед закатом, красно-золотистые не только сосны, но и березы - и какие цветные просторы! И как хочется везде здесь быть! везде - быть!"
Эта жажда - наверное, и до смерти во мне сохранится, над любым клочком карты России разгорается жажда - побывать там! Да только при возрасте моем - где уж!..
* * *
И в каком же состоянии мы содержали эти благословенные места? От Байкала до Енисея все леса, все кустарники заражены энцефалитным клещом. <...> А обширные водогноилища? Стал я их пересчитывать по карте: Зейское, Вилюйское, Саяно-Шушенское, Иркутское, Братское, Усть-Илимское, Красноярское, Новосибирское... Какой еще народ-самоубийца безвозвратно затопляет свои угодные для сельского хозяйства земли, леса, возможные залежи в недрах? И еще воспевают это свое безумие.
К Братскому, к Усть-Илимскому мы и ехали. (Это Юра Прокофьев меня уговорил: непременно побывать в Усть-Илиме, хорошо ему известном по телеоператорским поездкам. Свернул я в этот большой крюк - и очень ему благодарен.) Ночью в Тайшете наш вагон перецепили на БАМ. Я проснулся уже перед Чукшей - бывшим 3-м отделением Озерлага. Вдоль всей этой злосчастной и злоненужной дороги - индустриальные остатки, загаженность и последки лагерных зон. - А скоро и Вихоревка - и меня ждут на перроне! В Вихоревке прежде был головной ОЛП 4-го отделения Озерлага, и вот теперь собралось на перроне десятка два бывших зэков, все уже немолоды, - и как же тепло мы обнимаемся, как братья, до слез, и фотографируемся вместе. Степлаг - Озерлаг, лагеря-братья! Большинство из них тут - "манчжурцы", русские эмигранты, воротившиеся или загребленные советскими граблями из Маньчжурии в 1945-м и отсидевшие все по 11 лет, а в 1956 все признаны полностью невиновными. В перебивчивых наших разговорах, в переглядах - зримо и беспощадно вновь проступает наше жестокое лагерное прошлое, тогда казавшееся безысходным - а вот схлынуло и оно...
А дальше - станция Андзеба, штрафной лагпункт Озерлага, тут был мой солагерник Тэнно - и еще не известный мне тогда будущий верный сотрудник - "невидимка" Лембит Аасало; я писал об этом лагпункте, еще не видав его, и вот я здесь. И опять - встреча с лагерниками, и опять от них - несколько букетов (я уже задушен цветами, жаль погибнут в вагоне, учусь отдаривать тут же обратно, дарителям).
Еще перегон - и в прославленном Братске меня забирает автомашина, и главный администратор Братска Л.Ф.Ященко дает мне пояснения по долгому пути, ибо длина Братска - 70 километров!.. Изначальный Братский острог был построен в 1631 году (потом тунгусы его и палили, и переносился он на другое место), а через 300 лет накинулись строить тут, на Ангаре, ГЭС. На проглот "лесокомплексу" вырубили леса на 100 километров вокруг, загубили и охотничьи места. А теперь не знают, куда девать электроэнергию, большевицкий Госплан! Раскинули городу широкие проспекты - не по здешней зиме, гуляют ветры. А дальше - "хрущевки", и нищие поселки, а где-то в лесу - чуть не небоскребы. Сегодня - Алюминиевый завод стоит, Сибтепломаш стал никому не нужен, не работает. Жители просят земли, раньше давали по 6 соток, теперь по 15, уже построено 60 тысяч дачек. Состояние окружающей среды - ужасное. Молодежь сюда больше не едет, рождаемость упала вдвое, смертность растет. - Сколько по Братску ни катили - никакое пятнышко не порадует глаза.
Но перед затоплением имели разум перенести хоть сторожевую башню Братского острога (предположение, что в ней отбывал одну зиму протопоп Аввакум) и несколько деревенских изб - в "Мемориальную деревню", куда мы дальше и поехали. А вот тут - душа расступается и напитывается. И место для этой "ангарской деревни" - как от Бога выбрано, и до чего же щемят эти сохраненные избы зажиточных сибиряков и западных бурятов, завозни на чердак, торговые рыбачьи амбары, баньки у речного берега. Крепко строено, на века, "лиственница три сосны переживет". "Изба-связь": чистая жилая и, через сенцы, скотная. В избах - низкие двери, для сохранения тепла; рубель (скалка с ребрами), чашки из капа, мыльный нарост с сосны - вместо мыла, корытце с водой под лучину, зубчатый барабан - тереть картофель на крахмал. В какой нецивилизованной жизни - как изобретательно и устойчиво - недерганно! - наши предки устраивали свою жизнь, В хлебных амбарах - закрома для зерна, совки, деревянные лопаты, ступы, цепа-молотила. - И вблизи - деревянная церковь Михаила Архангела, XIX века, резные царские врата и паникадила. От русской деревянной архитектуры сжимается мое сердце - и сколько же этой красоты и сердечности уже погибло и догибает на Севере сегодня, никем не наблюдаемое, не охраняемое, не подправляемое...
Дальше подхватил нашу малую группу глава администрации Усть-Илимского района А.А.Дубас - администратор еще молодой, энергичный, чрезвычайно находчивый, чувствующий современный дух, с фейерверком идей, но не очень их слушают. И повез нас в Усть-Илимск - на срез того железнодорожного крюка, который наши вагоны должны были медленно проделать. Место гидроэлектростанции выбрано еще 30 лет назад, статус города дан 20 лет тому. Тут - рубят лес 9 леспромхозов, миллионы и миллионы кубометров в год (говорят: ангарскую лиственницу берет Венеция на сваи, они с годами становятся как железные), а восстановление леса - плохое (я думаю: вообще никакое). Но уже не нужна никому в России целлюлоза этого лесокомбината, как и Байкальского, губящего славное озеро, только на экспорт как полуфабрикат, позорно-невыгодно; не нужна и электроэнергия, слишком много ее тут, и некому ее подавать. В Усть-Илимском водохранилище - миллион кубометров топляка. (Жаловался Дубас, что у губернатора Ножикова заместители - "баре", но, оказалось, и у него самого, всего лишь районного, - тоже десяток заместителей...)
Тем временем миновали мы несколько затопленных деревень - и приехали в деревню Эйдучанку - на высоком месте, но вода - привозная; сюда-то и вселяли... Много безработных, добывают смолу-живицу, только некому сбывать. Школа - на 250 человек, а учеников теперь 600, и нет денег на строительство новой, и нет квартир для учителей. Выпускники из 9-го класса - тем более без работы, когда и взрослым ее не хватает. Настроение - безысходное.
Но стеклось несколько десятков жителей, пошла у нас беседа, на ногах, - и поразил меня уровень их вопросов и высказываний - нет, это совсем не дремная серость, много пережили и много думают.
Сколько же дремлющих мыслей и сил в народе! - как взрезать корку над ними? как дать им выход? Ото всей страны, при ее столичной шумливой возбужденности - поверхностной и не приложимой к делу, - ощущение закланного самоубийства.
Тут, в Эйдучанке, дали мне выпить парного молока с пуховым белым хлебом - 21 год не пил! возвращение на родину!..
В Усть-Илимске - "социалистическом городе", современные домовые блоки, между ними - перелески, расставлено все на больших пространствах, ходит трамвай, и, кажется, вредные дымы лесокомбината ветрами относит прочь. Здесь поразило меня, как в глухом сибирском углу теплится интеллигентный круг. Умудрились устроить у себя Усть-Илимский филиал Иркутского университета - правда, пока только 1-й курс, но 7 факультетов и 200 студентов! - очень милые, беседовали мы с ними. Какие обещающие молодые лица, пока не ожесточит и не исковеркает их наша безумная жизнь. В другой день пригласили меня в выставочный зал - вот и картин сколько, и как художники здешние усильно держатся за право творить! Устроилась беседа. Говорили преподаватели истории, русской словесности (им по полгода не платят зарплаты): телевизионная реклама и детективные, порнографические фильмы забивают души молодежи, в язык их наносят жаргонный мусор, вредят и газеты; из юношей вырастают не мужчины, а "оно", что-то бесполое; несостоявшиеся 10-классники - за бортом; духовное обнищание, юношество потеряло идеалы, где их искать? (Кто-то ввернул... Павла Корчагина: вот был у нас идеал!..) Рабское положение преподавателей: не на что подписываться на журналы, не на что выехать в отпуск. "А Москва - нас забыла, там не помнят, что здесь - культурные люди". И мы забыли: что такое театр? почему никто никогда не приедет на гастроли? Да - весь город наш никому не нужен... (А некоторые высказывали и опасения: не будет ли им наказания за то, что они вымолвили сегодня...) Заехали еще и в городской музей (слабенький) - там еще одна группа интеллигенции. Устроили чаепитие с клюквой и брусникой, и снова теплый разговор - и снова я поддерживал их чем мог. (А по сути - от встречи ко встрече во многом повторялся, но как же и быть, если слово не множится и не разносится дальше каждого зала?)
Во всех встречах было много жалоб на порчу Ангары, на то, что достройка Богучанской ГЭС ниже по течению окончательно погубит реку. В один из дней была еще и поездка по Ангаре на катере, где эта тема поднялась во всей силе. Поклялся я, что не оставлю так. (О том - рассказ "Все равно".)
А огромный Усть-Илимский лесокомбинат я застал в раздроби на мелкие предприятия (при судорожной "приватизации" - клочно, по кускам, кто бы взял, не отказался, - разорвана общая технологическая линия), в растаске, в разрухе. Подвижный низкорослый инженер Дрофа бойко мне объяснял все беды и заведен был хоть еще на несколько часов. А в диспетчерской говорили с группой рабочих, там-то был котловик Николай Иванович Семенов, народный мудрец в рассказе, взятый мною в моториста). Он резал: человек наш выпотрошен полностью, ни во что не верит - ни в начальство, ни в депутатов, ни в президента, потеряли заработок, не на что хлеба купить, хоть бейся головой в бетонную стену, рабочая сила ничего не стоит для директора. И впечатал: "Если не кончится твердой рукой - будет крах".
И - пророчески мне это прослышалось. И екнуло: что именно таков единственный выход, и он - настанет, если России стоять еще.
На последний наш день в Усть-Илимске, 19 июня, Троица выпала. Любимый мой праздник в году, а в моем кругомоте даже нет ощущения. В этот день съездили на "Высотку", не забуду ее никогда. "Высотка" - это такой изначальный район Усть-Илима, место первого "десанта", где поселились строители ГЭС - на первое время, кое-как, в еле сколоченных халабудах. И вот - прошло 30 лет, воздвигли и ГЭС, и социалистический город, а первоначальные хибарки так и кучатся на прежнем месте, и завязли в них обитатели - то ли те самые, исконные, уже и многие сменные - с "химии". Тут были рядом лагпункты, к расконвоированным приехали жены, так и осели. (А некоторые называют эти свои малые участки "дачами": все-таки кусок натуральной земли, а не многоэтажная взвесь.) На главном перекрестке улиц - свалка железного и стеклянного мусора, сносимого жителями ("11 лет не дают машины вывезти"). Воды в поселке своей - никакой, с огородами - вся надежда на дождик, на полив не потратишься, да даже и на умывание: вода - только привозная, 500 рублей бочка. Так и стоят прикрытые железные бочки на краю проезжей части улицы, каждая против своего дома. Стирать ходят "при колонке", далеко, но и в колонке не хватает напора летом, а только зимой. Самый ближний магазин остался - за два километра. Телефонов во всем поселке - нет ни одного, что случись - иди просись в милицейской дежурке. "Забросили нашу Высотку". Детям нет места играть, кроме как на пыльной дороге, по ней гоняют мотоциклисты. - А мы приехали с неотвязным и нескромным сопровождением бибисишной съемки. Стесненно подхожу к семье, усевшейся по воскресному досугу на скамейке у щелястого заборчика. Говорю "с праздником!", отзываются понятливо, явно - помнят Троицу. Мужичонок - вурдалакски дикий, запущенного вида, а добрый. Жена - светлая лицом, тихий голос, усталая - но все еще не сломленная? - а кому же тянуть семью? Чуть не третий год кряду она все "на декрете", четверо малышей, возятся тут же у ног, а девочка восьмилетняя - эпилептичка, по три раза в день "ее колотит", падает, "может убиться". И отчего у нее? "Наследственное". А лекарства - "разве в Москве есть". - И много щенят у них под ногами, от двух сук, часть раздала. - "А вы не возьмете?"
О, скудость! о, предел нищеты! Россия моя! - Россия конца XX века! - кто из наших предков мог тебя предвидеть такой? И - как и когда ты выберешься? и кто тебя вытащит? Нет такого богатыря, мы их извели. И вот э т а к о е - кто видел и кто чувствует из московских вершителей, политиков и борзописцев? Хочется - крикнуть черезо всю страну - а как? какими легкими?


Loading...



В ГД внесли законопроект о декриминализации побоев родственников