10 декабря 2016г.
МОСКВА 
-5...-7°C
ПРОБКИ
3
БАЛЛА
КУРСЫ   $ 63.30   € 67.21
НЕФТЬ  +1.73%   44.76

"В НАЧАЛЕ БЫЛО СЛОВО"

Мень Яков
Статья «"В НАЧАЛЕ БЫЛО СЛОВО"»
из номера 021 за 05 Февраля 2004г.
Опубликовано 01:01 05 Февраля 2004г.
Александр ТВАРДОВСКИЙ1910 - 1971Симоновский цикл "С тобой и без тебя" был офицерской антологией войны. "Василий Теркин" Твардовского стал солдатской антологией. Эта поэма восхитила даже неуступчивого в своих строгих вкусах Ивана Бунина, пробудила в нем - пусть ненадолго и опасливо - веру в Россию, если в ней, наперекор сталинскому террору, жив такой самоцветный русский язык.Несмотря на раннее официальное признание, Твардовский был на всю жизнь ранен раскулаченностью cемьи, сам только случайно избежал ареста на Смоленщине, отсиживаясь по совету добрых людей в Подмосковье. Память об этой трагедии помогла ему, когда он стал редактором "новонароднического" журнала "Новый мир", мужественно бороться с цензурой за произведения других писателей, которые во главу ставили не конъюнктуру, а совесть.Ленинская и сталинские премии только отяжеляли его грудь, давили на сердце. В Твардовском боролись привилегированный член партии, включенный в номенклатурные списки, и раскулаченный крестьянин, и, к счастью, крестьянин чаще всего побеждал. "Новый мир" - надежда и крепость лучшей советской интеллигенции - иногда запаздывал на три-четыре месяца, потому что цензура не пропускала его.Именно Твардовский, обратившись к Хрущеву, добился публикации первого советского произведения о том, что творилось за колючей проволокой ГУЛАГа. Этого партбюрократия не простила поэту и во времена брежневщины выдавила из журнала. Он не вынес расправы и вскоре скончался. По случайному совпадению его похоронили в уже вырытой яме, предназначавшейся Хрущеву. Вместе с Твардовским хоронили последние надежды хрущевской "оттепели". Я бы мог много рассказывать о нем, но уже описал его судьбу в почти дословно документальной балладе.

Баллада о Твардовском
В России быть поэтом -
приговор,
но если быть поэтом -
так в России.
Ты можешь быть растоптан,
словно вор,
но и зато попасть почти в святые.
А русским быть поэтом в СССР -
крест
и одновременно серп и молот.
То молотом ты можешь быть расколот,
то кое-что отрезать может серп.
Но этот молот
(тут одно из двух!)
сломает
или выкует твой дух.
Твардовский был орешек непростой:
тяжелый телом
и тяжелый нравом.
Под крепостным литературным правом
он был
в медалях барских крепостной.
Был в ССП смердяще смердский быт.
Дворян добила власть с ревнивым злобством,
и привилегированным холопством
купить хотела тех,
кто не добит.
Но с мукой на монашеском лице
не покупался этот хуторянин,
отцовской раскулаченностью ранен
и распят
на молчаньи об отце.
А Теркина слепил он из частушек,
из чьих-то васильковых глаз,
веснушек,
из песен,
плавных, как плывет паром,
из шутки:
"Будем живы - не помрем!"
Война была несчастьем для народа.
А для поэтов -
счастием не врать,
как не врала штыком четыре года
из теркиных сложившаяся рать.
Но Теркину
спасения России
вождь не простил завистливо,
трусливо.
Крестьянам кукиш мраморный свой сунув,
вождь с пьедесталов каменно глядел,
и суковатой палкой пьяный Суров
грозил космополитам в ЦДЛ,
а после -
исключенные абрамы
ему писали по дешевке драмы...
И над литературою сурово,
как пик социализма,
вся гола,
Фадеева пугая и Суркова,
бильярдная всходила голова.
Юродствовало время,
нас калеча.
Мы прозревали в спешке,
на ходу,
и сам Твардовский -
гласности предтеча -
был тоже вроде Теркина в аду.
Как остров правды,
в мерзлой луже лжи
был "Новый мир",
окованный морозцем,
и бывший зэк стал первым правдоносцем
о тех, кого в ГУЛАГе жрали вши.
Твардовский был престраннейший поэт,
не написавший о любви ни слова.
Он мне бурчал:
"Уж вам за сорок лет,
а машете своею пипкой снова!"
Но, боже мой,
как он любил того
мальчишку на войне незнаменитой
и тень отца,
не ставшую забытой,
вселившуюся в сына своего.
Послали в Прагу теркиных на танках.
Рассыпалась мечта
о ваньках-встаньках.
Твардовский,
словно Жуков, став не нужен,
обезжурнален был, обезоружен.
В отделе прозы
в грустном "Новом мире"
у Аси Берзер молча мы дымили,
и Александр Исаевич вбежал,
всем руки заговорщицки пожал,
и подписями -
будто бы само -
все обрастало зряшное письмо
в то брежневское ватное ЦК,
далекое, как будто облака...
Потом Твардовский запил в ЦэДээЛе
бог знает с кем.
Меня узнал едва,
а рядом -
в ресторанном "беспределе"
бильярдная качалась голова.
Погромщик подразмяк,
упившись в доску,
и лебезил перед хмельным Твардовским:
"Спаси перед женой меня,
Санек..." -
"Тебе я не Санек
и не спасатель..." -
"Заедем -
хоть минуток на пяток...
Ведь ты -
жены любимейший писатель..." -
"Нет,
уж уволь..." -
"А помнишь юность,
Сань?" -
"Все помню.
Ты и в юности был дрянь..." -
"Но мы же земляки!.." -
"В земле одной
и червь, и злак..." -
"Но я же червь с женой!.."
И все-таки "земляк" уговорил.
Мы оказались на его пороге,
и прилепилась пара мерзких рыл -
два кандидата в русские пророки.
Дрожливо нажимал звонок дверной
соцреализма позвонок спинной.
Он был с гостями так смущенно мил -
один из самых яростных громил.
Чуть не упала в обморок жена,
в дверях увидев классика живого,
и, холодильник вывернув до дна,
рванулась к сотворению жаркого.
Стакан заветный маханув сплеча,
уже запел Твардовский
"Летят гуси",
и два пророка начали,
рыча,
друг другу рвать невидимые гусли.
Малюта-подкаблучник был эстет.
Со стен так христианнейше смотрели
нежнейшие,
все в дымке,
акварели -
березки,
церкви,
розовый рассвет.
"Эге,
ты, братец, коллекционер.
Вот уж не думал..." -
проворчал Твардовский.
"Я - автор... -
был ответ умильно-скользкий. -
Что подарить?
Вот эту, например?" -
"Ты?
Ты - художник?
Черт-те что, прости..." -
"Да, так уж вышло...
Мать-природа учит.
Название для выставки найти
я не могу.
Вот это меня мучит". -
"И это все,
что мучает тебя? -
Твадовский хохотнул,
чуть пригубя. -
Завидую я,
как богатырю.
"Палач на отдыхе" -
название дарю!" -
Твардовский был тяжелый человек,
но без таких не держится держава.
Он -
волкодав среди паршивых шавок -
не огрызался челяди в ответ.
Он знал одну любовь на свете белом
и ради так истерзанной земли
тяжелым телом
и тяжелым делом
пробил пролом,
в который мы прошли.
Он умирал -
совсем не как холоп.
Наградой высшей лагерного века
лег поцелуй затравленного зэка
на перепаханный эпохой лоб.
ДВЕ СТРОЧКИ
Из записной потертой книжки
Две строчки о бойце-парнишке,
Что был в сороковом году
Убит в Финляндии на льду.
Лежало как-то неумело
По-детски маленькое тело.
Шинель ко льду мороз прижал,
Далеко шапка отлетела.
Казалось, мальчик не лежал,
А все еще бегом бежал,
Да лед за полу придержал...
Среди большой войны жестокой,
С чего - ума не приложу, -
Мне жалко той судьбы далекой,
Как будто мертвый, одинокий,
Как будто это я лежу,
Примерзший, маленький, убитый
На той войне незнаменитой,
Забытый, маленький, лежу.
1943
ИЗ ЦИКЛА "ПАМЯТИ МАТЕРИ"
Перевозчик-водогребщик,
Парень молодой,
Перевези меня на ту сторону,
Сторону - домой...
Из песни
- Ты откуда эту песню,
Мать, на старость запасла?
- Не откуда - все оттуда,
Где у матери росла.
Все из той своей родимой
Приднепровской стороны,
Из далекой-предалекой
Деревенской старины.
Там считалось, что прощалась
Навек с матерью родной,
Если замуж выходила
Девка на берег другой.
Перевозчик-водогребщик,
Парень молодой,
Перевези меня на ту сторону,
Сторону - домой...
Давней молодости слезы.
Не до тех девичьих слез,
Как иные перевозы
В жизни видеть привелось.
Как с земли родного края
Вдаль спровадила пора.
Там текла река другая -
Шире нашего Днепра.
В том краю леса темнее,
Зимы дольше и лютей,
Даже снег визжал больнее
Под полозьями саней.
Но была, пускай не пета,
Песня в памяти жива.
Были эти на край света
Завезенные слова.
Перевозчик-водогребщик,
Парень молодой,
Перевези меня на ту сторону,
Сторону - домой...
Отжитое - пережито,
А с кого какой же спрос?
Да уже неподалеку
И последний перевоз.
Перевозчик-водогребщик,
Старичок седой,
Перевези меня на ту сторону,
Сторону - домой...
1965
* * *
Я знаю, никакой моей вины
В том, что другие
не пришли с войны,
В том, что они -
кто старше, кто моложе -
Остались там,
и не о том же речь,
Что я их мог,
но не сумел сберечь, -
Речь не о том,
но все же, все же, все же...
1966
* * *
В случае главной утопии, -
В Азии этой, в Европе ли, -
Нам-то она не гроза:
Пожили, водочки попили,
Будет уже за глаза...
Жаль, вроде песни той, -
деточек,
Мальчиков наших да девочек,
Всей неоглядной красы...
Ранних весенних веточек
В капельках первой росы...
1969


Loading...



В ГД внесли законопроект о декриминализации побоев родственников