Московская оперная публика на минувшей неделе стала свидетельницей сразу двух событий, связанных с творчеством великого немецкого композитора Рихарда Вагнера, которому в этом году исполняется 200 лет.
В театре «Геликон-опера» показали премьеру постановки-дайджеста, включившей фрагменты всех 13 опер легендарного байрейтского жителя. А в далеком Нью-Йорке, в театре «Метрополитен-опера», состоялся спектакль «Парсифаль» по последней опере композитора, который мы увидели благодаря проекту «Мет-опера. Прямые трансляции на экранах кинотеатров».
«Геликон» выстрелил первым. И хорошо, что так: после грандиозного «Парсифаля» в одном из главных оперных театров мира он бы рисковал затеряться в тени собрата-тяжеловеса. Решение художественного руководителя «Геликона» Дмитрия Бертмана поставить не цельную оперу, а дайджест тоже понятно: для классической вагнеровской постановки нужны мощные голоса, пригодные для тягучих, порой чрезмерно мудреных монологов и ансамблей, а также не знающий технических преград оркестр, в палитре которого все краски, от тончайших струнных фонов-вуалей до сокрушительного тутти, изображающего гибель мира.
С оркестром повезло меньше всего. При всей задорной харизме дирижера Владимира Понькина, ему далеко не всегда удавалось собрать звучание в единый организм, что особенно ощущалось в начальной увертюре к «Риенци», в увертюре к «Тангейзеру». Во втором отделении коллектив словно собрался с духом — а может, просто увертюру к «Нюрнбергским мейстерзингерам» больше репетировали. Хрестоматийный «Полет валькирий» прозвучал бойко, но как-то угловато. Ну и в замкнувшей вечер симфонической музыке «Чудо Страстной пятницы» из «Парсифаля» не хватало мистичности красок.
.jpg)
Сцена из спектакля «www.nibelungopera.ru», поставленного в «Геликон-опере». Фото: пресс-служба
С вокалом дела получше. У Бертмана несколько певцов, вполне чувствующих дух вагнеровской музыки (с поправкой на то, что пели они на не очень большой сцене «Геликона» на Новом Арбате — обычно же Вагнера ставят на грандиозных площадках). Это сопрано Светлана Создателева, передавшая дикую энергию баллады Сенты из «Летучего голландца», баритон Алексей Исаев, со строгим благородством исполнивший романс Тангейзера, Карина Флорес, представшая эффектно умирающей Изольдой. Пожалуй, самую горячую реакцию публики вызвала Елена Михайленко в сцене Зигфрида и Брунгильды — это была настоящая влюбленная дева-воительница.
Понятно, в спектакле нет никаких классических декораций (художники-постановщики — Игорь Нежный и Татьяна Тулубьева) — мы все время наблюдаем салон самолета, раскрашенный в ядовитые синий и оранжевый цвета (краски зари, какими они видятся со стратосферной высоты?), а все герои одеты в форму летчиков или стюардесс, между которыми возникают разные мимолетные любовные истории, причем степень их эротичности иногда зашкаливает за грань вкуса (но Бертман не был бы самим собой, если бы девушки у него не махали голыми ногами и не садились к мужикам на колени в недвусмысленных позах). Смысл, очевидно, таков: мы пролетаем на крейсерской скорости через все оперы Вагнера, от юношеских «Фей» и «Запрета на любовь» до «Парсифаля», отделенного от них 40 годами.
Пожалуй, это был все же успех, судя по дружным и долгим овациям в конце, а также наличию ВИП-публики, в том числе композитора Александра Журбина и писателя Юрия Полякова.
.jpg)
Сцена из спектакля «www.nibelungopera.ru», поставленного в «Геликон-опере». Фото: пресс-служба
А вот «Парсифаль» нью-йоркской «Метрополитен-оперы» я бы назвал не просто успехом, а выдающимся событием. Во-первых — чудовищная сложность партитуры, гармоническим лабиринтам и сумасшедшей декадансной красоте которой позавидовали бы и более поздние экспрессионисты Малер и Рихард Штраус. Во-вторых — огромная длительность спектакля: четыре с лишним часа чистого действия, во время которых ни на секунду не скучно. В мрачно-роскошных, а порой строго хоральных красках оркестра (дирижер Даниэле Гатти) буквально купаешься. Солисты — один другого лучше. Это античный красавец Йонас Кауфман — заглавный герой, тенор с изумительным баритоновым оттенком. Это бас Петер Маттеи (раненый рыцарь Грааля Амфортас), возможности которого, правда, Вагнер ограничил в основном краской боли и страдания. Это уникальный бас Рене Папе, богатством голоса и обаянием напомнивший великого Дитриха Фишера-Дискау (старый рыцарь Гурнеманц). Это Катарина Далайман — идеальный образец вагнеровского сопрано. И единственное, о чем можно пожалеть — что мы не видели ее в роли загадочной соблазнительницы Кундри лет 20 назад, в расцвете ее властной красоты (имею в виду внешность, а не вокал, к которому придраться не в чем). Приятно отметить, что достойным участником ансамбля смотрелся и звучал наш баритон из Мариинского театра Евгений Никитин, уловивший ядовито-агрессивную интонацию своего героя — волшебника Клингзора.
Изумительна работа хора, особенно в моменты, когда он звучит из-за сцены: это настолько нежное пианиссимо, что сперва даже не осознаешь момента вступления — звук возникает как бы ниоткуда, но гармония идеально чиста.
Ну и визуально спектакль завораживает (сценограф — Майкл Ливайн, художник видеопроекций — Питер Флэерти). В первом действии печаль рыцарей, чей глава неизбавимо страдает от раны, отражается в тревожных картинах неба, через огненный багрянец или ледяную синь которого бегут рваные черные облака. Во втором акте ущелье злого волшебника пугает и манит огромными, почти сходящимися скальными стенами, между которыми опять клубятся огонь и дым, а ноги дев-соблазнительниц в белых хитонах измазаны кровью, по щиколотку в которой они танцуют с копьями в руках. В третьем действии, когда волшебное копье отнято у Клингзора и Парсифаль исцеляет им Амфортаса, тучи наконец рассеиваются, и мы видим тихие и грозные космические картины, напомнившие знаменитый фильм «Меланхолия» Ларса фон Триера.
