Уволенный на днях из Большого театра Николай Цискаридзе провел, наверное, самую необычную в своей жизни встречу с публикой – не на сцене, а в тенистом дворике Театрального музея имени Бахрушина. Артист, до последних дней носивший титул премьера труппы, а теперь в одночасье ставший свободным художником, в этот вечер не танцевал, а только отвечал на вопросы – рассказывал о своей карьере начиная с самого детства, делился своей точкой зрения на конфликт с администрацией ГАБТа, побудивший ту не продлевать с ним контракт с 1 июля 2013 года.
Николай был, как всегда, обаятелен, улыбчив, иногда нервически смешлив. Едва ли не половина из нескольких сотен людей, что пришли теплым июльским вечером в старый московский дворик на улице Бахрушина, принесли с собой цветы для любимого танцовщика, а кто-то даже подарил ему большого плюшевого медведя. Корреспонденту «Труда», присутствовавшему на этой встрече, показалось интересным передать высказывания Николая без комментариев.
(О жизненном ощущении)
– Господа, надеюсь, вы не сделаете из этого никакой сенсации, это не пресс-конференция, я пришел на встречу с людьми, которые хорошо ко мне относятся. Жаловаться не буду, мне не на кого жаловаться, у меня все в жизни хорошо.
(О планах)
– Какие планы, у меня нет планов – отпуск! Примет ли меня Кехман (бизнесмен, гендиректор Михайловского театра в Петербурге. – «Труд»)? Но я же ни к кому не обращался. Мысль о собственном центре балета? Не хочу ничего такого. Вот в Лондоне на днях танцую «Шехеразаду» в программе «Русских сезонов».
(Об обращении фанатов к руководителю Мариинского театра Валерию Гергиеву и к руководительнице балета Парижской оперы Брижит Лефевр)
– Не надо никому ничего писать. Я сам могу с ними поговорить на русском, на французском. С Валерием Абисаловичем я никогда не работал, потому что не работаю в оркестре. Другое дело, что он ко мне всегда относился с большой теплотой, я с 1996-го регулярно танцую в Мариинском театре и в 2006 году стараниями его и Махара Вазиева стал единственным московским артистом за 300 лет существования русского балета, имевшим бенефис в Мариинском. Куда круче-то!
(О сроках балетной карьеры)
– Я, когда стал учиться юриспруденции, узнал понятие «позитивизм»: это значит, что в законе все должно быть четко описано. У французов так: 42 года – и до свидания, сцена! 65 – и до свидания, педагоги! И вопроса ни у кого не возникает. Если театр нуждается в человеке, он его приглашает индивидуально. Мой первый день в Парижской опере совпал с последним днем работы великого человека для французского балета – Жильбера Майера. Он был танцовщиком, потом педагогом. В ротонде в определенный час все собрались, выпили шампанского без закуски и сказали ему спасибо. Это был его день рождения, и он должен был из театра выйти. Его в дальнейшем приглашали разово, но он освободил место для смены поколений. И директор не может быть старше 65. Только для Юга Галя сделали исключение – по отдельному указу президента Франции, за него ходатайствовала вся опера, и то в 70 лет сказали ему спасибо и попрощались.
(О любимых спектаклях и ролях)
– Любимый с детства балет – «Жизель», но я его танцевал столько раз, что стал не любить. К сожалению, при зрителях станцевал его очень немного, но вводил несколько балерин. Это очень сложно – вводить артиста. Самая жуткая работа была со Светой Лунькиной, она только что пришла из школы, совсем маленькая, не умела делать поддержки, и три месяца каждый день я проходил с ней балет от начала до конца. И когда мы подошли к премьере, я уже видеть не мог эту «Жизель». Но «Баядерку» я танцевал еще больше, около 100 раз. Это и от театра зависит – некоторые спектакли идут два-три раза в сезон. С «Баядеркой просто повезло.
«Раймонду»? Смотреть люблю, танцевать – нет, потому что там мужская роль не очень развернутая. Однажды пришел на одно мероприятие, и сидела дама, которая явно хотела сделать мне неприятно. Она как бы не мне, а кому-то громко говорила, что купила билет на «Раймонду» с Цискаридзе, а он, нахал, вышел только немножко в первом действии и в третьем. Как будто Николай Цискаридзе поставил этот балет.
Тяжело давалась «Пиковая дама». Шестая симфония Чайковского очень мешала. Только открывается занавес, а у вас уже должен быть огромный накал. Ну, неплохо Чайковский написал. У меня эта музыка долго ассоциировалась с похоронами генсеков, а на мое детство выпало несколько похорон крупных политических деятелей, как с утра начиналось – Реквием и Шестая симфония.
А любимая роль – на диване (улыбается).
(О современной хореографии)
– В хореографии есть балетмейстеры, которые совершили революцию, и последним был Форсайт. Его балет «Посреди слегка на возвышенности» – по-моему, 1987 года – это последний балет, где чуть-чуть вектор балетного искусства повернулся. Остальное – одно взято у другого. Есть балетмейстеры, владеющие своим языком, как Ноймайер или Эйфман, у них свои коллективы, где их хореографию танцуют гораздо лучше, чем где-либо еще, они ценны именно там.
Очень хорошо, когда это красиво, в этом есть смысл, движения соответствуют музыке… Для меня спектакль хорош, когда я на два часа забываю обо всем – о том, что по счетчику надо заплатить, что приехать кто-то должен. К сожалению, современных хороших спектаклей очень мало. Вот приезжала Сильви Гиллем – мне все равно, что она танцует, я ее обожаю. Пусть даже стихотворение читает. Но если бы кто-то другой стоял на ее месте, это смотреть было бы нельзя. Пина Бауш? Когда интересно, когда неинтересно. Я в Париже смотрел «Орфей и Эвридика», очень хороший спектакль. Но видел и очень много другого… От исполнителей многое зависит. «Casta Diva» или арию Ленского все поют. Иной раз слушаете и думаете: какая глупость! А бывает – не можете наслушаться. Один не очень талантливый дирижер по телевизору сказал: «Ленский в исполнении Лемешева – это же ужасно…» Можно только пожалеть человека – а он театром руководил!
Когда такие люди, как Матс Эк, что-то предлагают, надо соглашаться. Я с Роланом Пети не спорил ни о чем, кроме Пушкина. Даже с Ноймайером не спорил, хотя очень хотелось. Он очень любит читать лекции. Балетные мало читают, он нас собирал и читал двухчасовую лекцию о Шекспире. Нам надо репетировать, через неделю спектакль, эпидемия гриппа, у нас остался один состав, а он нам читает. Я ему сказал: я читал это произведение, время уходит, можно мы порепетируем? И я оказался виноват. Он сказал, что в его балете очень важно знать все. Я ответил: понимаю, но я это знаю и сам могу прочесть лекцию, а сейчас мне прыгать надо.
(О разнице между хореографом и фондом его имени)
– Есть фонды – Баланчина, Нуриева, теперь вот Ролана Пети… Их называют «вдовами», независимо от того, женщины там или мужчины. Они все очень скандальные: сегодня приедет к вам один представитель, скажет – надо было с левой ноги начинать. Завтра другой скажет – с правой, давайте переучивать. Ему говорят: балет уже 10 лет идет, подпишите (экспертное заключение. – «Труд»)… Нет. Они же за это деньги получают. И как должны провести 18 репетиций, так проведут и будут всех мучить…
У Пети были ассистенты – чтобы разъяснить то, что он хочет. Они его очень боялись: он глазом поведет – они убегают. Или подбегают. Но когда его не стало, они стали диктовать что им угодно. Я был третьим русским артистом, после Барышникова и Нуриева, кто готовил «Юношу и смерть» лично с ним, все остальные работали только с ассистентами, он к ним на репетиции не приходил. А его объяснения очень важны, без них ничего не поймешь. Там за каждым движением – слово. Например, есть момент «печатная машинка»: герой хочет что-то напечатать, а всякий раз получается «Я тебя не люблю»… И вдруг на пятую или шестую репетицию к нам пришел ассистент и сказал, что вот здесь я делаю неправильно. Ролан стал соглашаться: надо изменить. Я тогда спрашиваю: «Это ваш балет?» Он: «Да». Я: «Ну так скажите, как вы хотите, а не как они хотят». Ассистент был очень возмущен.
(О предстоящей 12 июля премьере балета Джона Крэнко «Онегин» в Большом)
– Будет премьера, сходите. Я не пойду, мне это неинтересно, я его видел много раз в очень хорошем исполнении.
(О балетном образовании и репетиторстве)
– Очень изменилась система образования за те два десятилетия, что прошли после моего выпуска. Например, почти перестали учить игре на фортепиано: мы занимались восемь лет, а теперь три. Что до самого балета… Один дилетант из журнала «Балет» – человек окончил кулинарный техникум, а думает, что он что-то понимает в балете, – говорит мне: вам не нравится, как преподают, если не ваш ученик, значит, плохо… Но тут последние месяцы ко мне ходила на класс одна артистка, работающая в Большом театре. Она танцует только характерные роли, ей классический урок не очень и нужен. Но вижу, что она хорошо выучена. Спрашиваю: кто тебе преподавал? Она назвала фамилии – и все ясно. Несмотря на то что она больше 10 лет в театре, ей не нужно много дотягивать, основа поставлена безупречно. Но сейчас это, к сожалению, практически отсутствует. Кто ходил на недавний конкурс (Международный конкурс артистов балета. – «Труд»), это видели. Самое ужасное – практически никто не танцует музыку. Раньше бы такого человека сняли с первого тура, а теперь они получают награды. Во многом виноваты те, кто руководит театрами. От покупателей все зависит. Когда мы сдавали госэкзамены, нас могли никуда не взять. А сейчас практически все устраиваются. У нас теперь модно на физические недостатки говорить, что это красиво, слово «звезда» все время употребляют. В наше время это запрещалось.
Недавно во Владикавказе я грелся перед выступлением и слышу, как молодой артист говорит моему коллеге и ровеснику: «Мне не помогла ваша мазилка». Тот говорит: «Спроси у Николая Максимовича, может, он подскажет мазь...» Я рассмеялся: за 21 год на сцене ничем никогда не пользовался, не знаю даже, как это выглядит. Молодой парень удивляется: как вы выдержали столько?! Дело в том, что нас так учили. Когда у меня случилась травма, весь ужас был в том, что она произошла за полтора года до того, как ее обнаружили – представляете, какая выучка! (Николай имеет в виду, что все это время он продолжал танцевать благодаря надежной профессиональной базе. – «Труд».) И потом я вернулся в репертуар полностью. Это заслуга моих педагогов… Сами видите, что нынешние артисты не делают многого из того, что делали ваши кумиры 10–20–30 лет назад. Это еще зависит от степени строгости репетитора. Я строг, как были строги со мной. Галина Сергеевна Уланова сказала однажды: «Колечка, я, взрослая женщина, приезжаю из-за вас, а вы валяете дурака…» Но если ты действительно чего-то не мог, она говорила: «Ну не делай это движение, замени его, подумаешь…»
Балетное образование в России доказало, что оно совершенно. В свое время Ельцин подарил Ленинградскому училищу статус объекта особой культурной ценности, и мы, слава богу, в этом году добились: Владимир Владимирович Путин подписал бумагу – сейчас это в Минюсте, потом должно пройти в Минфине – о придании такого же статуса Московскому училищу (ныне – Московской государственной хореографической академии. – «Труд»), которому в этом году исполняется 240 лет. Когда меня пригласили в Министерство культуры, там было очень много представителей разных ведомств, ведь помимо статуса людям прибавляются деньги и блага. Я сказал: «Нас так хорошо учили, что могу в любой момент скрутить фуэте». Одна дама говорит: «И сейчас можете?» Я ответил: «Конечно». Мебель раздвинули, и прямо в Министерстве культуры я им покрутился. После этого они сказали: давайте мы все подпишем… Да, способности, но и выучка. Петр Антонович Пестов нас бил. Очень больно. За это ему спасибо и земной поклон.
У нас сегодня половина педагогов не имеет образования. А поучает – вы не представляете как! Я говорю: «Возьмите книгу, Ваганова очень недурственно все описала в 1931 году – как идет голова, рука. И еще легион людей после нее писали». Нет, спорят. Даже мой гениальный педагог Николай Борисович Фадеечев, когда я восстанавливал «Шопениану»: нет, мы так не танцевали... Я говорю: «Николай Борисович, именно так и танцевали!» Он: «Нет!» Я ему принес одну запись, другую, сделанную через 10 лет… Он: «Я забыл». Я: «Ну зачем тогда вы мне три дня рассказываете, как вы не танцевали?»
Может ли педагог-репетитор учить то, что он не танцевал сам? Ни Семенова, ни Уланова никогда не танцевали Мехменэ Бану, Фригию, а Галина Сергеевна притом не танцевала ни «Ивана Грозного», ни «Спартака», ни Щелкунчика-принца, однако работала очень удачно. Есть способности у педагога или нет – это очень видно на артисте. Когда не было видео, для каждого спектакля был педагог, ответственный за все роли этого спектакля. И были репетиторы на отдельные роли. С видео все стало гораздо проще.
(Об идее возглавить Хореографическую академию)
– Возглавить училище? В училище замечательный ректор, Марина Леонова – кстати, кто не знает, моя кума. Она тогда еще не была ректором, только закончила танцевать. Анечка (дочь Марины Леоновой. – «Труд») училась чуть младше меня, мы с детства дружили, и когда она заканчивала школу, сказала: «Хочу креститься и чтобы ты стал моим крестным папой». Когда в Большом театре мне не давали готовить Артема Овчаренко к балетному конкурсу (хотя сейчас кричат, что все сделали), Марина Константиновна на полгода бесплатно предоставила нам помещение. Затем то же самое было и с Линой Воронцовой, и с Денисом Родькиным. Когда не давали времени в театре, мы ехали в школу, и все, что они станцевали, приготовлено в училище благодаря именно ей. Так что не надо училище трогать, там все хорошо.
(О продолжении репетиторской работы с теми, кого опекал в Большом театре)
– Своим ученикам я, конечно, всегда с удовольствием помогу, но в театр уже не пойду – в Большом очень ревностно относятся к такой работе.
Все знают, что и Курбского я с Денисом Родькиным готовил, и Спартака втихаря репетировал – мне официально не давали возможности под предлогом того, что я не танцевал Спартака, но человек, который репетировал, тоже не танцевал Спартака. И все это прикрывалось тем, что якобы Григорович так хочет. Вдруг поставили Родькина с артисткой Марченко на дуэт Мехменэ Бану и Фархада в «Легенде о любви». Это один из самых сложных балетов, в конце такие поддержки, что можно сломать спины обоим, это должны делать очень квалифицированные артисты. А мало того что эта девочка очень высокая и никогда не танцевала в дуэте, так еще на это было отведено всего шесть дней. Я сказал Денису: это просто опасно, подойди к Григоровичу и спроси, правда он этого хочет? Денис подошел, Григорович ответил: «Я этого не разрешал, мало того – балет будет восстанавливаться в следующем сезоне, и до следующего сезона я запрещаю его исполнять». Денис пошел к руководству, те ему сказали: «Зачем ты к нему пошел, он сам не помнит, что разрешил». Еще три дня заставляли репетировать, потом заменили его Волчковым. Но кто-то сказал Юрию Николаевичу, что балет по-прежнему репетируется, и он возмутился: «Вы вообще забыли, кто автор балета?!»
(Об Анжелине Воронцовой, ученице Цискаридзе, подруге Павла Дмитриченко, обвиняемого в организации покушения на Сергея Филина)
– Лина Воронцова, насколько знаю, имеет несколько приглашений в театры, сейчас приглашена в Михайловский на «Пламя Парижа». Она танцевала в премьере (Большого театра. – «Труд») роль актрисы Дианы Мирель, но в этом сезоне в Большом для нее не нашлось спектакля, потому что были другие талантливые исполнители. Что дальше, она решит сама. Я ей в шутку говорю: тебе 21 год, даже в Америке алкоголь продадут.
(Какие общеобразовательные предметы любил)
– Будете смеяться: больше всего – химию. Может, назло маме, потому что ее предметом была физика. Очень благодарен маме за то, что физику с детства знаю хорошо. И своим ученикам объясняю: вот это движение неправильное, потому что против вас начинают действовать законы тяготения, центробежной и центростремительной силы и т.п. Они удивляются, Анжелина говорит: «Откуда вы все это помните?» Задачи по химии я решал с неимоверной быстротой. Педагог заметил это и давал мне отдельный вариант. Но я успевал решить и его, и два варианта для остального класса, чтобы все успели списать. Мы же в школе до восьмого класса учились, как в общеобразовательной. Только потом, на уровне техникума, физика, математика, химия, русский письменный отменялись, оставались музлитература, история балета, история театра, изобразительное искусство…
(О маме)
– Мамы у всех замечательные. Моя мама была строгая. Я ее практически не видел, потому что она работала. Приходила и меня воспитывала: не так одет, не так сижу, не так ем, не так смотрю… Мы в основном пререкались. Когда мамы не стало, я понял, что она была везде, просто я этого не замечал. Мамы нет уже 19 лет.
(О даре предвидения)
– У меня бывает: точно знаю, что вот этого человека встречу. Однажды – только поступил в Тбилисское училище – купил журнал «Советский балет», на обложке цветная фотография Софьи Николаевны Головкиной в роли Царь-девицы. Я еще не знал, что она директор Московского училища. Уже когда стоял на экзамене и она меня просматривала, понял, что она мне знакома. А однажды мы, уже ученики училища, стояли в очереди в «Макдоналдс». 90-е годы, ранняя весна, все серое. Вдруг идет женщина с фиалками – небольшого роста, с седой головой. Через несколько лет я стоял в ее классе. Это была великая балерина Марина Тимофеевна Семенова, ставшая одним из главных людей в моей жизни.
(О Марине Семеновой)
– Могила Семеновой в чудовищном виде? Не может быть, мы регулярно ходим с Леной Андриенко, оплачиваем все, что можем, сажаем цветы, накрываем лапником. Семья написала на меня разрешение ухаживать, если бы они не написали, я бы ничего не мог там посадить. К сожалению, памятник не от меня зависит. Проект надгробия еще в разработке, не утвержден. Рядом уже небоскребы стоят, только мы одни в этом ряду без памятника. Был у нас один деятель в театре, который после похорон бил себя в грудь и кричал, что он сейчас найдет деньги, поставит памятник… Но по сей день не пошевелил даже пальцем, сейчас лечится в другом государстве… Деньги вношу я. Те, кто учился у Марины Тимофеевны, приняли решение давать деньги совместно, но, к сожалению, это очень тяжело собирается. Почему театр это не делает? Потому что театру это не принадлежит.
(О Екатерине Максимовой)
– Это единственная смерть, которую я, человек черствый, проводивший многих людей, не могу принять. Более несправедливой кончины не видел. Мы не танцевали вместе, но я был ее поклонником, видел всх ее «Анют» в Большом театре. Когда пришел в театр, Екатерина Сегеевна еще танцевала. Не любила ни с кем разговаривать, даже «здравствуйте» едва произносила, тихо кивнув. Очень целенаправленно делала свои упражнения – потому что было много травм, сломана спина, ей приходилось долго греться… Когда на классе она со мной заговорила, пианист сказал: «Какой вы счастливый, она же ни с кем не говорит!» Когда Васильев стал директором, она пришла преподавать, я вводил ее учениц во все спектакли, мы были дружны, общались, особенно на конкурсе в Перми. На гастролях вместе ходили по музеям, в рестораны. Кстати, об Анжелине Воронцовой я узнал от нее: она ее нашла в Воронеже, посылала туда Нину Сперанскую, чтобы та готовила ее к конкурсу. Сейчас, правда, по телевизору одна тетя Мотя рассказывает, что была ее педагогом, но это неправда – Екатерина Сергеевна инициировала приезд Лины в Пермь. Хотела с ней работать, когда та подрастет, но не успела… Была веселым человеком, но в очень узком кругу людей. Зная, что мы общаемся, нас в самолете сажали рядом. Но я после нескольких минут полета обычно засыпал и просыпался уже, допустим, в Нью-Йорке, а она, страдавшая бессонницей, спрашивала: «как тебе это удается?» Она была заядлая курильщица – и тут выходит запрет курить на всех рейсах. Однажды летим, 9 или 10 часов полета, я дремлю, перевернулся с боку на бок, смотрю: сидит Катя, вцепившись в поручни. Спрашиваю: «Екатерина Сергеевна, вам нехорошо?» Она говорит: «Курить хочу!» Я говорю: «Спокойно, сейчас отвлеку стюардессу, а вы в туалете тихо покурите». Через 2–3 минуты выходит Екатерина Сергеевна, счастливая.
(Кому бы поцеловал руку из ныне живущих деятелей культуры)
– Ну точно не Швыдкому. Маше Гулегиной – за то, как она поет Верди. Алисе Бруновне Фрейндлих, Марине Нееловой, Алле Демидовой – могу долго перечислять.
(О чтении)
– Все начинается с дома. У меня были хорошие родители. Совсем маленькому мне читали умные книжки, я любил слушать пластинки и то, как читает няня. Когда попал в Тбилисское хореографическое училище, там была замечательная библиотека: видимо, кого-то раскулачили и передали много книг, связанных с балетом. Худякова, Плещеева, Светлова я начал читать там. В Московском училище на переменах читал. Сейчас обидное слово – «ботан», а тогда было – «фанат». Меня так дразнили, а я не обижался. Когда стал работать в театре, много читал в метро, так как постоянно там ездил. Перестал ездить на метро – и читать стал меньше.
Люблю классические произведения, написанные хорошим языком, затрагивающие вечные ценности. Вчера был на процедурах, лежала книга современного автора, стал ее листать и понял, что дальше читать не хочу. А однажды был у кого-то, увидел книгу «Золотой теленок». Открыл и увлекся, хотя и так ее знаю. Пришел домой и стал читать с самого начала.
(О музыкальности)
Я бездарный с точки зрения музыки, но был усидчивым мальчиком, учиться надо было только на пятерки, потому что педагог Пестов очень за этим следил, мог в любой момент попросить сыграть что-нибудь, и если что не так, потом бы нам по мозгам дали. Я старался, но после школы к инструменту не подхожу. Не мое это. Как-то Тамаре Гвердцители пожаловался: у нас дома никто никогда не учился музыке, но все с детства играют на гитаре, фортепиано, поют, я единственный восемь лет учился и не могу ни петь, ни играть. На что Тамара сказала: ничего, зато ты один танцуешь.
Люблю красивую музыку любую. Французский шансон – ну, его любят все. Приходит ко мне подруга, драматическая актриса, а у меня звучит «Мальчик молодой», она говорит: «Господи, как ты, с твоим образованием…» Но я сейчас хочу слушать именно это! Такое у меня настроение.
(Об увольнении)
– Я был готов к такому повороту событий, но не думал, что из этого сделают вселенский скандал. О том, что мне вручено уведомление (о непродлении контракта. – «Труд»), знали только те, на чьих глазах это было. Я никому не рассказывал. Значит, рассказали они. Зачем? Тем более в день премьеры «Князя Игоря» – понятно, что им хотелось отвлечь от «Князя Игоря» (постановка с вырезанными полутора часами музыки подверглась резкой критике. – «Труд»), но я тут ни при чем, мне это было меньше всего нужно.
Как отношусь к пикету в мою поддержку? Огромное спасибо всем, кто приходил. Даже в этом я стал первым в нашей стране. Но не надо плакать. У меня никакого сожаления. Фаина Георгиевна Раневская правильно сказала: работать в театре – все равно что плыть брассом в унитазе. Вот я плыть брассом в унитазе больше не могу.
(Встречался ли в Большом театре с нечистью)
– Когда строили маленькое здание (Новую сцену – «Труд») в доме, где жил Горский (выдающийся балетмейстер и педагог начала ХХ века. – «Труд»), вскрыли чумные захоронения, приезжала санэпидстанция, быстро все увезли, закопали – чума же не убивается. Оказалось, чуть сзади, где дом 3/5, стоял храм, а при нем был погост... Но я сам с духами не встречался. Хотя Зоя Борисовна Богуславская – она сейчас в Швейцарии на операции – написала мне: «Коля, у меня созрела статья «Кто следующий», потому что выгнали всех, вы последний, могу только вас поздравить с тем, что вы уже причислены к лику бессмертных…» Наверное, в каждом культурном заведении есть и таланты, и нечисть. В прежнем Большом театре – теперь этого нет, потому что они очень сильно его испортили – мне было хорошо. Если что-то не получалось, роль не клеилась, я садился в пустом зрительном зале, и мне становилось лучше.
(О поддержке со стороны Анастасии Волочковой)
– Вообще-то это я ее всю жизнь поддерживал (улыбается каламбуру. – «Труд»). С Настей мы добрые друзья. Когда 10 лет назад с ней то же самое происходило, я говорил коллегам, выступавшим против нее: «На ее месте в любой момент может оказаться каждый». Ну вот я и оказался.
Не только она – много людей, от которых я даже не ожидал, звонили, предлагали помощь. В общем, все проявились так, как и должны были. Еще раз говорю: я не пострадавший и не жертва, я знал, на что иду. Просто смотреть на это безобразие, тем более участвовать в нем мне не хочется. Смотреть, как талантливых людей уничтожают, а на сцену выходят люди с веслами, тоже больше не могу. Пусть сами, без меня.
(Об участии в мюзикле)
– Нуриев, Макарова участвовали в мюзиклах, и никто их за это не ругал. Когда Годунов пел в костюме с люрексом не своим голосом в фильме «31 июня», тоже не ругали. Я честно работал три сезона в Театре оперетты. Вообще обожаю оперетту, но голоса нет. Когда делался мюзикл «Ромео и Джульетта», я как-то сказал продюсерам в шутку: если бы умел петь, пришел бы к вам на кастинг. Умная продюсер Катя Гечмен-Вальдек, с которой мы потом очень подружились, ответила: «А там же есть пластическая роль». Я говорю: «Ее же женщина исполняла». Она: «Это когда экранизировали, а на премьере танцевал сам балетмейстер». И я пошел, было весело. Кстати, платили в три раза больше, чем за гигантские спектакли, которые я танцевал в театре на площади рядом.
(О кукольном театре)
– Я и сейчас работаю в спектакле «Полифем» в театре «Тень». Театр закрывали пожарники, там пришлось делать реконструкцию, они открылись в начале весны.
(Об озвучании и работе чтецом)
– Если бы пригласили озвучивать фильмы, может быть, рискнул. Там же всегда можно дубль сделать. Сегодня на канале «Пятница» читаю стихотворение Киплинга. Еще издали подарочный диск, известные люди читают басни и сказки, мне досталась «Стрекоза и муравей». По-моему, и то и другое у меня вышло ужасно.
(О собственных записях)
– На «Ютьюбе» все есть. Меня Родькин приучает, присылает ссылки. Сяду вроде на 3 минуты – и сижу 3–4 часа. Когда открываю свою запись, думаю: хоть бы я хорошо танцевал! Сейчас всюду стоят люди с телефонами, снимают, потом вывешивают – не имеешь право ошибиться…
(О записках Сергея Филина)
– Это очень личное, есть просто с объяснениями в любви. Последнюю я нашел, когда собирался сейчас в театре. На столе стоял портрет Марии Каллас, я и не помнил, что под ним блокнот. Открываю, читаю: «Люблю тебя, всегда твой Филин». Я расхохотался. Но судя по тому, что бумажка очень пожелтевшая, это было лет пять назад.
(О любимом времени года)
– Зима, когда сильно холодно, идет снег. Праздники не люблю, потому что всегда в них сильно работал.
(О предложении тут же исполнить фуэте)
Не надо, я в отпуске, столько их в своей жизни крутил. Не хочется повторять подвиг Ольги Васильевны Лепешинской на грядках (Ольга Лепешинская много выступала в шефских концертах на неприспособленных площадках, что стоило ей травм. – «Труд»).
(Как поживает кошка Тяпа)
Шикарно, лучше всех. Хорошая, веселая, очень много мебель дерет. Могу подарить.
(По поводу записки из зала)
Вот это красиво: «Николай Максимович, вы делаете нас лучше, вы русский гений!» За слово «русский» особенное спасибо!
