03 декабря 2016г.
МОСКВА 
-10...-12°C
ПРОБКИ
1
БАЛЛ
КУРСЫ   $ 64.15   € 68.47
НЕФТЬ  +1.73%   44.76

ГНЕЗДО ГЛУХАРЯ

Человек всю сознательную жизнь искал родных. Искал не потому, что время от времени испытывал приступы одиночества, - это бывает с каждым. Нет, чем дольше он жил тем меньше понимал свою историю. Отчего отец вообще увез его от матери? За что он бросил его на вокзале? Почему, почему обманул его, такого маленького? Обманул насколько банально, настолько и коварно: "Вот тебе денежка, иди, мол, купи себе чего-нибудь сладкого." И улыбнулся, и потрепал по плечу, и подтолкнул к той очереди за мороженым... Боже праведный, как с этим жить дальше?

Написала о старике именно потому, что истории не грозила счастливая развязка. Ей вообще никакой развязки не грозило - столько лет, все концы давно в воду. Пусть, решила, хоть на словах торжествует справедливость. Хотя бы на уровне сигнальной системы. Я в счастливые финалы не верю. Да и старик мало походил на упертого оптимиста. Тихий, хрупкий, педантичный, не слишком эмоциональный - весь как по привычке чисто сыгранная гамма.
Вышла заметка "Глухарь". В смысле дело глухое, неперспективное. Народ начал откликаться. Правда, сам Глухарь об откликах понятия не имел - интернета у него нет, да и, честно говоря, не убеждена, что отклики ему вообще были нужны. Ему не нужны ни сочувствие, ни даже понимание - только правда.
Вернулась из командировки. На городской звонят с мобильного. Волнуются. Куда ж, говорят, вы пропали?! Мы вас ищем, ждем, не знаем, как маму успокоить. Едва дочитав "Глухаря" до середины, с криком: "Это он, мой Костик!", она кинулась из подмосковного Тучкова в Москву. Как была, в домашнем халате, шлепанцах. И все приговаривала: "Бедная, бедная моя мама. Как она плакала... Если б она только знала, что наш Костик найдется!"
Путаница с именами Екатерину Алексеевну не смутила: их мама, Агафья Михайловна, была русская. Это она называла Костиком своего младшего сына, по документам - Хасана. А что дет-домовские бумаги - так их и составили-то со слов пятилетнего мальчика. И ничего нет странного в том, что в ошеломленном детском сознании Костик и Хасан сложились в близкое по звучанию имя Касым. И уж вовсе не удивительно, что человек, которого столько раз при нем переименовывали, решил в итоге назваться сам. Вот и назвался: Николай Павлович...
Жил, оказывается, Костик в татарской деревне у дяди с тетей. Их по малолетству и считал родителями. А родная его мать, вдова с двумя другими детьми, постарше, проживала в... 40 километрах! В городе Боготол.
В 1932-м Костик и тот его родной дядька внезапно исчезли. Больше их никто не видел и ничего про них не слышал. Агафья Михайловна так сильно переживала, что ослепла от слез. Но на том ее беды не закончились. В 1942-м ей пришла похоронка на старшего сына Трошку. Сердце матери не выдержало. Она умерла.
Такая история. Как комета - хвост в сотни раз больше головы...
Позвонила старику. Похоже, говорю, Николай Павлович, сестра ваша нашлась. Он притих и только слушал. Потом говорил вежливые слова о признательности. О том, что тронут участием. Не поверил
Поехала в Тучково, к Екатерине Алексеевне. Дала себе установку не особенно возбуждаться. Поверить в чудо, что через 74 года брат отыскался - трудновато, но написать об этом - благородно. Ведь Надежда - наш компас земной!
Влюбилась в нее с ходу. Теплый, страстный человек - нелепость, что ей 81. Память, светлая голова, темперамент, артистизм - в общем, полная обойма не притупившихся чувств. Ее история тоже завораживает деталями, вот уж действительно, жизнь богаче любой фантазии. И вдруг в какой-то момент она сама себя прерывает:
- А нет ли у него шрама на голове? Вот здесь, повыше виска?
И тут уже я теряю дар речи: в заметке об этом нет ни слова! Но в первую нашу встречу мой старик, вспоминая детство, сказал:
- Помню корову черно-белую, пятнистую. Я ее побаивался. А еще врезалось в память, как летом в окне колышется занавеска. Я тянусь посмотреть, что там за ней, и выпадаю из окна. Теряю сознание. Вот шрам на всю жизнь остался, - и он, по-детски счастливо улыбаясь, нащупал в седом ежике волос едва заметную глазу отметину.
Снова звоню ему. Он снова молчит... Но я чувствую в нем перемену: так молчат дети, когда спрячутся за дверь. Чувствуют, что незатейливо спрятались - за дверь в гостиной, под папин стол или в чулан, но надеются, что их не отыщут, вот уже слышат шаги и замирают от ужаса...
Да я, говорит, в больницу ложусь. Вот выйду, тогда, мол, видно будет.
- Получается, - спрашивает с того конца провода Екатерина Алексеевна, - не верит он?
- Ему к этой мысли надо привыкнуть, - успокаиваю ее. - Вы же знаете, мечта длиною в жизнь, как вино столетней выдержки... Вкус уже другой.
- Да, да, - соглашается она. - Я бы в больницу к нему поехала.
И опять летит время. Опять звонок: Николай Павлович готов ехать, только слабый после "химии".
Ура! Мы едем в Тучково. Глухарь в берете наискосок, кашне аккуратно заправлено в толстое драповое пальто, некогда весьма стильное. Под мышку так и просится кларнет, последний штрих к портрету.
Он обалдел от того, что на него обрушилось. Опьянел от забытых запахов татарской кухни, от одного только вида тонко нарезанной лапши и янтарной прозрачности куриного бульона. От множества улыбающихся молодых лиц. Маленькая женщина с узловатыми пальцами и энергичным голосом без предисловий берет его лицо в руки и целует, целует и прижимается к нему своим сморщенным, сияющим лицом.
Она рассказывает ему про свою жизнь, про жизнь семьи уже без него. Как и оплакивали, и искали его, не в силах поверить и смириться. По иронии судьбы они, родившиеся в Сибири, жили хотя и поврозь, но рядом. Костик в ташкентском детдоме, а они с мамой и Трошкой в Бухаре.
- Сильно голодали. Мама покупала орехи и потом продавала стаканами, но уже дороже - спекулировала. И мы с Трошкой как-то украли новые шикарные узбекские калоши, черные с красным нутром. Тяжелые! Ни живы, ни мертвы, притащили их домой. А мама велела вернуть...
Екатерина Алексеевна протянула Николаю Палычу аккуратный чертеж дома. Он стал заинтересованно разглядывать. Созерцание этого плана завладело им всецело. Задавал вопросы: "А это что?" - "Хозяйственные постройки". - "А тут?" - "Тут речка, а тут вот - что-то типа ручья. Мечеть вот здесь..."
Он заулыбался, его слабый голос стал слышен. Знаю, почему: он тоже показывал мне свой план, когда пришел впервые. Значит, сошлось?
Обсуждали корову. Черно-белую, пятнистую. Мне, признаться, эта деталь казалась несущественной.
- Не скажите, - вдруг подала голос Галина Павловна, жена Глухаря. - Я вот из Ярославской области, из семьи бедной, и знаю, что такие коровы, холмогорские, молочные, водились лишь у богатых. Причем появились они только в начале 30-х. Так что ваша семья шла в ногу с прогрессом.
- Пока не раскулачили, - откликнулась Екатерина Алексеевна. - Корову ту отобрали...
И она ласково посмотрела на Костика.
На прощание прижалась к нему, фарфорово-бледному, смуглым лицом и, встав на цыпочки, шепнула:
- Если будут предлагать операцию, ни за что не соглашайся...
И подбородок ее дрогнул.


Loading...



В ГД внесли законопроект о декриминализации побоев родственников