Пуля и слово

Иллюстрация к книге «Афган — моя судьба»

30 лет назад из Афганистана ушли последние советские военные колонны...


Впервые я прилетел в Кабул 14 февраля 1980 года. Город был завален грязным снегом. Танки и бронетранспортеры стояли на каждом перекрестке. Замерзшие солдаты ОКСВ в десантных куртках с поднятыми воротниками грелись на броне сигаретами и подсчитывали, сколько времени они уже за границей. Выходило, что шесть недель.

Отель «Кабул», в который меня поселили, располагался в самом центре афганской столицы. Телефонный шнур в номере, хозяином которого я стал, был вырван из гнезда. Стеклянный плафон под потолком едва держался. Двери и стены комнаты были избиты пулями.

Комната напоминала место сражения. Двое суток служащие не заходили ко мне, номер не убирался. В этом номере был убит посол Соединенных Штатов Америки Адольф Дабс. С момента его убийства сюда никого не селили. Я стал первым. Судьбе было угодно, чтобы через девять суток здесь же я пережил одну из худших ночей своей жизни.

Единственное окно в номере, затянутое прочной металлической сеткой, выходило на Дом народа. Над Домом развевался огромный красный флаг. Он сменил сброшенный зеленый. А новый хозяин Дома Бабрак Кармаль сменил убитого Амина.

Среди личной охраны первого секретаря ЦК НДПА не было ни одного афганца. Только советские. Дом народа также охранялся советскими десантниками. Танки и бронетранспортеры ОКСВ стояли у каменных ворот. Они были видны из моего окна.

Я подумал, как много подобных картин уже видел в мире и как быстро сильная броня становится признаком бессилия неизбранной власти.

Поздно вечером, в день прилета, я был принят послом СССР в Афганистане Табеевым. От постоянного переутомления лицо посла было черным и бесстрастным. В эти февральские часы и дни 1980 года зарождалось большинство драм новой афганской истории. Завязывались самые тугие узлы в афганской политике. Возникали и множились тупики, из которых так и не было найдено выходов.

Вскоре я уже разговаривал с солдатами. Они были настроены по-боевому, держались бодро и патриотично. «Мы здесь по просьбе законного правительства», — говорили они журналисту, хотя никто их об этом не спрашивал. Были такие, кто с гордостью сообщал известную только их командиру и им самим военную тайну: обогнали американцев на два-четыре дня. А может, и на несколько часов. Вот это бросок!

«Все отлично!» — говорили солдаты.

Только один сказал: «Живем как скоты. Ни разу не мылись. Жратва для свиней. Появились бельевые вши».

Накануне черной ночи день был мрачным и холодным. Туман казался непроницаемым. По грязным, мокрым тротуарам, на которых никто никогда не чистил снег, в тяжелых зимних сумерках двигались хмурые, озабоченные люди. На самой оживленной торговой улице — Майванде — необыкновенно рано закрылись все духаны. В холле отеля «Кабул» усилили охрану: вместо двух молодых афганцев с автоматами по углам разместились пятеро. Я ушел в свой номер. Быстро темнело. С улицы доносился глухой, странный шум. Так могла шуметь только многолюдная толпа. Раздалась автоматная очередь — стреляли по центральному входу в отель. Ответных выстрелов не было. В дверь моего номера постучали. В комнату ввалился коллега из «Правды» Леонид Миронов. Его лицо было в крови, руки дрожали. «Мать-перемать! — закричал он. — Они разбили мою машину. Били по капоту палками. Потом и по голове. Их уже сотни. Охрана из вестибюля сбежала!»

Я предложил подняться на третий этаж. В огромном мрачном отеле проживало не больше 20 человек. И только советские. Помимо нескольких журналистов «Известий», ТАСС, «Литературной газеты» здесь были дипломаты из МИД СССР, летчики двух военно-транспортных самолетов, обслуживающих высокие армейские чины. Для маскировки они были переодеты в форму пилотов «Аэрофлота». Был и партийный босс. Все вышли из своих номеров, собрались в yгловой нише у пыльного торшера. Я подошел к темно-синей портьере. Приоткрыл. Соседний отель «Пак» пылал, как стог соломы. На проезжей части улицы догорали два перевернутых вверх колесами пассажирских автобуса «Чавдар» — дар братского болгарского народа революционному Афганистану. Свет пожара падал на многотысячную толпу мужчин в тюрбанах и женщин в парандже, похожих на призраки. Толпа завывала: «Аллах акбар! Аллах акбар! Шурави марг! Марг! Марг!»

Отель оказался в кольце рабов ислама. Каждый из нас уже знал: фанатики убивают медленно. Знал: вначале пробьют ножами предплечье. Потом отрежут уши, отрежут пальцы, отрежут член, пробьют глаза, разрежут ноздри. Но покоя не будет и мертвому — будут рассекать, отсекать, полосовать. Пока поруганной не окажется сама смерть неверного.

Возможно, постыдную слабость в ту ночь испытал не я один. Я старался взять себя в руки. Запах гари стал плотным, как войлок. Лидерство взял на себя Владимир Николаевич Севрук — заместитель заведующего Отделом пропаганды ЦК КПСС. Он был бледен, но собран и деловит. Он повторял: «Держаться только вместе. Нас не бросят. К нам уже идут!»

С улицы и в самом деле доносилась стрельба. Но кто стрелял? Через 10-15 минут в коридоре появились десантники. Нас эвакуировали из отеля мгновенно. Меня впихнули в третий БТР. Чей-то тяжелый ботинок уперся в левую щеку. Правая была прижата к ледяному триплексу. Через его стекло я еще долго, одним глазом, видел ночную жизнь взбунтовавшегося Кабула.

В эту ночь — 23 февраля 1980 года — началась моя Афганская война.

Понять человека

Я хочу понять человека на этой войне. Мне необходимо понять, насколько те, кто утверждает, что они уже все понимают — и эту войну, и человека на ней, — умнее меня. Меня, который до сих пор понимает не все.

Мне необходимо увидеть и выслушать хотя бы одного беженца: о чем он думает? Кто он? Куда направляется? На что надеется?

Я хочу услышать солдата: почему он воюет? Потому что приказали? Потому что одурачили? Потому что он убежден, что воевать необходимо?

Мне бы хотелось услышать, что думает об этой войне командующий армией?

Вылетаю в провинцию Нангархар. Ее заполонили толпы беженцев — пуштунов. Молодые мужчины с горящими, как угли, глазами. Седобородые старики в стеганых халатах, вылинявших, как старый шелк. Медлительные и степенные, пока речь не идет об оружии. Расположились на густой траве. Со всех сторон — клумбы желтых зимних роз. Роскошный сад бывшего дворца Закир-шаха. В саду умещаются не все: сотни — в грязных палатках вдоль дороги. Рассказывая свои истории, беженцы то и дело бросают взгляды на близкие снежные пики Белых гор. В районе Хайбера кипит кровавый котел. Обсуждаем причины, провоцирующие хайберскую трагедию. Путанее всех их объясняют сами беженцы. Но я хочу услышать именно беженца. А не геополитика.

Миаджан. 30-35 лет. Фрагмент разговора (магнитофонная запись).

«Где ваши дети?» — «Они с нами». — «А те, у кого погибли родители?» — «Мы забрали их с собой». — «В Кабуле организован Дом ребенка. Для сирот. Их могут туда взять». — «Мы так не поступаем. Если у мальчика гибнут отец или мать, он становится сыном племени. То же самое и с девочкой». — «Что делают другие ваши соплеменники?» — «Уходят в горы». — «Что они делают в горах?» — «Продолжают борьбу». — «С кем?» — «С теми, кто против нас». — «Вы знаете, что с вами будет завтра?» — «Не знаю». — «А кто начал войну?» — «Не знаю». — «А кто в ней участвует?» — «Не знаю. Все». — Где вы будете жить?" — «Я не знаю».

Пуштуны, бегущие из Пакистана в Афганистан. Пуштуны, бегущие из Афганистана в Пакистан. Афганцы, блуждающие по землям третьих стран. Пять миллионов человек, сорванных войной с вековых мест. Пять миллионов несчастных, так и не взявших в толк, что же произошло. Что стряслось с их родиной. За что такая напасть на их горы. На их долины. На их дома. На их головы.

Миаджан не знает. Я разговариваю еще с пятью беженцами. Мои вопросы одинаковы. Их ответы, в сущности, тоже.

Рядовой ОКСВ Бурков. Сторожевая застава. Андрею — 20 лет.

«Ты кого-нибудь уже убивал?» — спрашиваю я. «Да, — отвечает Андрей. — Да». «Одного? Двух? Может, больше?» — спрашиваю я. «Нет. Двух», — отвечает солдат. «Тебе нравится убивать?» — спрашиваю я. «Нет. Конечно, нет. Но когда я стреляю, я ни о чем таком не думаю. Будешь думать — укокошат тебя». — «А что ты испытываешь, когда стреляешь в людей?» «Если я стреляю, — отвечает Андрей, — я себя не узнаю. Я не понимаю, где я и зачем. Когда стреляю в душмана днем, при солнечном свете, в моих глазах всегда темно». «Почему ты здесь?» — спрашиваю я. «А где же еще? — удивляется Андрей. — В армию меня взяли по закону. А потом — Афган. В армии не спрашивают». «Ты знаешь, из-за чего здесь идет война?» — спрашиваю я. «Знаю, — отвечает Андрей. — Из-за революции». — «А кто начал эту войну?» — «Американцы», — отвечает, поколебавшись, Андрей.

* * *

...О трагедии под Кандагаром командующий ОКСВ генерал Громов немедленно передал в Москву — министру обороны СССР Язову. Министр — генеральному секретарю ЦК КПСС Горбачеву. Генеральный секретарь объявил о ЧП на весь свет.

Сенсацию передали крупнейшие агентства, теле- и радиостанции мира. Никогда прежде о потерях даже сотен человек на таком уровне даже не упоминалось. А здесь — два или пять человек. Точных данных пока не было. Но случай был особый. Драма произошла уже после того, как Советский Союз объявил о полном выводе войск из Афганистана. Уже после подписания Женевского соглашения. Уже после того, как основные силы ОКСВ замерли в ожидании команды о последнем марш-броске на Родину.

Весь этот трагический день я провел в штабе, рядом с Громовым. Наши отношения с Борисом Всеволодовичем к тому времени были лучшими из возможных, потому что лучшим из встреченных мной генералов и даже двух маршалов был он сам.

— Сколько человек погибло точно? — спросил я, едва переступив порог кабульского кабинета командующего. — Горбачев сказал, что «несколько».

— Ни мы, ни Москва еще точно не знаем, — ответил Громов. — Уточняем, принимаем меры. Знаем только одно: подполковник и солдат погибли. О других — никаких сведений.

— А сколько других?

— Еще два подполковника и один солдат. Все они были в одном бронетранспортере.

— Как три подполковника оказались вместе? — спросил я.

— Минуту, — сказал Громов и приказал в рацию: — Готовьте вертолеты. Две волны. С десантниками.

«Кто-то может быть там еще жив, — сказал мне один из офицеров, находившихся в штабе. И добавил: — Задача — выяснить обстановку и — если возможно — отбить живых. Выяснить и — если возможно — спасти раненых. А мертвых — если возможно — забрать с собой».

Ситуация. Вскоре я уже знаю все.

Три подполковника и два рядовых солдата, стрелок и механик, водитель бронетранспортера, входили в состав подразделения правительственной афганской дивизии. Вблизи кишлака Дила подразделение было обстреляно реактивными снарядами. Обстрел был внезапным и массированным. Тяжело ранило подполковника Бобрика. Ракетный обстрел сменился огнем из минометов и стрелкового оружия. Мятежники окружили подразделение и кишлак. Начался бой по разблокированию кишлака. В первые же минуты погиб рядовой Смертянюк. Подполковник Сериков, который оказывал только что первую помощь раненому Бобрику, тоже был убит. О том, что эти двое убиты, в Кабуле узнали сразу. Бой кончился, и афганцы тут же сообщили в свое министерство, что подполковник и солдат мертвы. Их видели у бронетранспортера. Они лежали на земле. А где другие? Этого в советском штабе не знали. Не знали и в афганском. Потому что афганцы побоялись подойти к БТР поближе. А трое других — подполковник Крючков и смертельно раненный подполковник Бобрик, как и механик-водитель Кравцов, лежали с другой стороны БТР. Прилетевшие из Кабула десантники увидели такую картину: все трое лежали на земле, лицом к небу; голова каждого была приколочена к земле остро отточенным деревянным колом, вбитым через рот. Сражаться десантникам было не с кем. «Духи» исчезли.

Идеализировать солдат и офицеров правительственных афганских войск продолжали только безнадежно отставшие от жизни политики да некоторые из ошалевших от двойного патриотизма газетчиков.

На мой вопрос «Как расценить политическое решение советского правительства о введении в Афганистан войск?» Громов ответил: «Я — офицер. А сегодня — командующий армией. Это вопрос не ко мне».

* * *

Беженец: «Не знаю».

Солдат: «Не знаю».

Генерал: «Вопрос не ко мне».

Мимо. Мимо. Мимо.

Первая «женевская» колонна возвращалась из Джелалабада в Кабул. Колонна состояла из 310 танков, тягачей, боевых машин, пехоты и БТР. Командирский бронетранспортер полковника Юрия Строева шел во главе колонны. Я сидел на его броне.

Конец войне? Нет. Но уже скоро.

Колонна шла мимо разрушенных кишлаков — проломленные дувалы, пыльные, изломанные доски деревянных ворот, руины глинобитных домиков.

Мимо бывших рисовых полей — вонючая, неподвижная вода.

Мимо бывших плантаций сахарного тростника — колючая проволока, таблички с русским словом «мина».

Мимо бывших садов — черные опаленные пни и ожидающие мертвечины, отвратительные грифы.

Мимо некогда чистой, красивой реки — искореженные бронетранспортеры в бурлящей воде, танковые гусеницы, черный мазут на берегах, куски железа.

На одном из участков дороги, уже в Кабуле, колонна прошла мимо длинной, как годы войны, стены, окружавшей центральный военный госпиталь. Мимо госпиталя, в котором мне сохранили руку и разрушили душу. За стеной виднелись крыши построек, складов и некоторых госпитальных корпусов. На их крышах стояли раненые — те, кто смог самостоятельно вскарабкаться на крыши. Они смотрели на первую колонну — домой, домой, домой. Они стояли не двигаясь, не размахивая, как на нашем с Кобзоном концерте, культями. Стояли в синих фланелевых куртках с белыми воротничками и квадратными накладными карманами, в белых, как смерть, удавках из гипса и бинтов.

Я сидел на броне БТРа и смотрел в прошлое.

О книге и авторе

 

На этой неделе в Домжуре была представлена книга «Афган — моя судьба», только что вышедшая в издательстве «ВегаПринт» (автор проекта — Вячеслав Киселев, работавший в Афганистане спецкором АПН). В книге — материалы, фотографии, стихи и песни летописцев уже далекой войны. Писавших и снимавших там, за речкой, на протяжении всего десятилетия — от первых дней до самого вывода советских войск из Афгана. Что это было? Каким жаром опалила афганская эпопея всех, чьи судьбы соприкоснулись с войной, о которой миллионы наших сограждан имели лишь смутное представление?

Они до сих пор ищут ответы на эти вопросы. Среди приведенных в книге 105 фамилий журналистов, работавших в Афганистане, — Геннадий Бочаров. Один из лучших репортеров века ушедшего и остающийся таковым в веке текущем.

Валерий Симонов




Госдума собирается рассмотреть законопроект о возврате сезонного перевода часов.