18 февраля 2018г.
МОСКВА 
-3...-5°C
ПРОБКИ
1
БАЛЛ
КУРСЫ   $ 56.36   € 70.65
НЕФТЬ  +1.73%   44.76

КАК Я НЕ СТАЛ ПИСАТЕЛЕМ

18 ноября свое 75-летие отметит один из самых знаменитых российских кинорежиссеров Эльдар Рязанов. К юбилею Эльдар Александрович сам себе сделал роскошный подарок: в издательстве "Вагриус" у него выходит книга "Необъятный Рязанов". Предлагаем вниманию читателей фрагмент из нее.

Мои родители принадлежали к категории читателей, зрителей, слушателей, одним словом - к публике. В семье не было никого, кто имел бы хоть какое-либо отношение к литературе или искусству. Так что примера для подражания рядом не имелось.
Я научился складывать из букв слова, когда мне стукнуло три года. В детстве я буквально поглощал книги, читал запоем и чудовищно много. И где-то годам к двенадцати уже понимал: лучшая профессия на земле - писатель. Ибо ничего более прекрасного, нежели чтение книг, для меня не существовало. А доставляли это счастье сочинители, писатели, авторы. Поэтому в выборе профессии метаний или сомнений не было. Из-за количества прочитанного в школе за мной закрепилась кличка "ходячая энциклопедия". К сожалению, с годами прочитанного становилось все меньше и меньше, а невежества - все больше и больше...
К семнадцати годам я постиг, что писатель обязан досконально знать жизнь, а я, разумеется, ее не знал. Несытый быт эвакуации, очереди за хлебом, барачное жилье на Урале, с моей тогдашней точки зрения, являлись не столько жизнью, сколько прозой и скукой. И я решил - надо идти в моряки, избороздить свет, окунуться в экзотику, а потом поведать человечеству о пережитом в своих потрясающих книгах. Однако летом 1944 года Одесское мореходное училище не откликнулось на мой страстный запрос. И я случайно, чтобы перебиться годик в ожидании мореходки, поступил во ВГИК на режиссерский факультет. Мне еще не исполнилось семнадцати.
В это время я, естественно, пописывал меланхолические стишки, как и многие юноши в этом возрасте. Мне удалось пробиться со своей заветной лирической тетрадкой к лучшему поэту военной поры Константину Симонову. Он расчехвостил, притом очень вежливо, мои вирши, объяснив, что у поэта должна быть своя интонация, свое видение, свой мир, свой язык. Признаюсь, я тогда об этом и не подозревал.
Институт кинематографии, где нас учили классики Григорий Козинцев и Сергей Эйзенштейн, поглотил меня без остатка. Я был самым молодым на курсе и сразу же оказался в положении догоняющего, ибо был всегда честолюбив. Сокурсники, издавна мечтавшие о режиссерской профессии, были опытнее, взрослее, мудрее. За спинами некоторых стояла страшная война. Учеба в киноинституте удовлетворяла мои, так сказать, творческие инстинкты. И я забыл не только о капитанской фуражке и штурманской рубке. Я, несомненно, предал и свое неистовое желание стать сочинителем книг. Я променял свою писательскую мечту на сомнительную честь превратиться в кинорежиссера.
Это сейчас биографы и критики могут привирать, что пять лет работы в кинохронике, куда я попал по окончании ВГИКа, были периодом стихийного накопления жизненного материала. Ибо попутешествовал я действительно вволю: Камчатка, Командорские и Курильские острова, Сахалин, Кубань, Армения, Грузия - всех мест, где я побывал с кинокамерой, не перечислить.
Это сейчас задним числом легко заливать, что встречи с геологами и нефтяниками, моряками и летчиками, вулканологами и китобоями, пограничниками и железнодорожниками стали замечательной писательской школой, своеобразной копилкой сочных типов, характеристик, историй.
Очевидно, основой моей натуры была поверхностность. Я выбрал путь наименьшего сопротивления и покатился по наклонной "киношной" плоскости. Перейдя на "Мосфильм" в 1955 году, я вообще ударился в легкий жанр, который серьезные люди, не способные шутить, всегда считали чем-то второсортным. И эта точка зрения отражает наш невероятно вдумчивый национальный характер.
Пропущу для краткости чисто режиссерский период моей жизни, когда я поставил "Карнавальную ночь" (1956), "Девушку без адреса" (1957), "Человека ниоткуда" (1961), "Гусарскую балладу" (1962). Это все были киноленты, поставленные по чужим сценариям. Мои же писательские поползновения в этот промежуток времени были столь ничтожны, что не заслуживают никакого упоминания.
А с 1963 года начался новый этап моей биографии - я встретился с Эмилем Брагинским. Он пригласил меня в соавторы. Для начала мы накатали вместе киносценарий "Угнали машину", который немедленно был закрыт самим министром кино. Он сказал, что кино обладает магической силой. И после нашего фильма граждане Советского Союза начнут повально красть машины. Нам было жаль сюжета, и мы решили, что соорудим по нашему сценарию повесть и опубликуем ее. Так что если я и стал половинкой прозаика, то обязан этим цензурному запрету всесильного киноминистра. Сейчас я ему бесконечно признателен.
Свыше четырех месяцев мучились мы над каждым словом, сочиняя по готовому сценарию (где уже существовали образы, ситуации, сюжет) прозаическое произведение. Тогда мы поняли разницу между прозой и пьесой, прозой и сценарием.
В пьесе просто.
"Анна (охнув). Ой, как нескладно-то все!
Иван (отворачиваясь к бутылке). А ты думала, что мы тут мед пьем?!"
А дальше режиссер выдумывает шикарные мизансцены, вводит музыку, артисты проникновенно произносят слова на фоне красивых декораций, а драматургу только и остается, что выйти в вечер премьеры на театральные подмостки с поклоном, поцеловать ручку героине, обняться с героем и долго тискать потного режиссера.
В сценарии тоже немудрено.
"На крыше дома возник силуэт преступника. Он был отчетливо виден на фоне закатного неба. Кровельное железо гремело под его торопливыми шагами. Из чердачного окна выпрыгнул следователь с револьвером в левой руке и устремился в погоню. Тогда преступник сиганул в жерло водосточной трубы и понесся вниз. Труба по мере прохождения его тела расширялась. Следователь нашел вторую водосточную трубу и последовал примеру находчивого авантюриста... ".
Сценаристу нечего беспокоиться. Постановщик фильма все возьмет на себя. Режиссер превратит следователя из мужчины в женщину, перенесет действие из России за границу и в средние века, переиначит диалоги, введет элемент инцеста... А кинодраматургу только и останется выйти на сцену Дома кино в вечер премьеры и непроницаемо кланяться, принимая поздравления за вещь, к которой он имеет весьма отдаленное отношение. А потом побежать в кассу, чтобы как-то сгладить унижение...
В общем, мы с Брагинским написали прозаическое произведение - повесть "Берегись автомобиля!". Ее напечатал журнал, а позже вышла книга. Тут бы мне взяться за ум, понять, что пришло время встать на магистральный путь и предаться сочинительству на бумаге. Но всяческие соблазны, которыми полна кинематографическая жизнь, как-то: лавры, фестивали, звания, призы - совратили мою нестойкую душу, отвлекли от главного предназначения, и я отлудил одноименную с нашей повестью киноленту. Так, по сути, и проходило мое бытие - в метаниях, противоречиях. Я буквально разрывался между глубоким трудом прозаика и легкой, беспечной работенкой кинематографиста.
Вероятно, мы с Брагинским организовали коллектив потому, что вдвоем сподручнее острить. Неспроста парами шутили Ильф и Петров, Вольпин и Эрдман, Масс и Червинский, Бахнов и Костюковский, не говоря уж об их молодых сменщиках Горине и Арканове. Но попадались в литературе и титаны юмора, которые смеялись в одиночку, вроде Марка Твена, Аркадия Аверченко или Стивена Ликока. Мы же на титанов, увы, не тянули.
Но вообще, если речь заходила о нашем дуэте, то все вокруг, конечно, считали, что я припиявился к Эмилю, дабы красоваться в титрах в качестве сценариста и получать половину его денежек за то, что ставлю брагинскую писанину в кино. Резонное мнение! Но кое-что настораживало: зачем я тогда сдался Брагинскому в виде соавтора пьес и повестей?! Ведь пьесы реализовывали в театрах другие режиссеры, а повести доставались лишь читателю.
Правда, в конечном итоге некоторые пьесы - "С легким паром!", "Сослуживцы" (театральная кличка "Служебного романа"), "Гараж" и "Аморальная история" (девичья фамилия "Забытой мелодии для флейты"), а также повести "Зигзаг удачи" и "Старики-разбойники" были бережно перенесены на целлулоид одним из авторов, а именно мною. Опять не удержался!
Однако кое-что из нашего бумагомарания не проникло в "самое массовое из искусств". К примеру, пьесы "Родственники" и "Притворщики" так и не сочетались браком с кинематографом. А "Убийство в библиотеке" - мистически иронический детектив - не прошло через мужественный идеологический кордон чиновников Госкино...
"Мы не пашем, не сеем, не строим,
мы гордимся общественным строем... "
Спасибо им, что уберегли меня от очередной киноподелки!
Наш творческий брак (ха-ха, игра слов!) с Брагинским продержался четверть века. Таким сроком могут похвастаться не многие супружеские пары. Развод случился мирный и не повлиял на наши добрые отношения...
Однако я не ограничился одним Брагинским. Я еще принудил к соавторству Григория Горина ("О бедном гусаре замолвите слово", 1981 ), Генриэтту Альтман ("Небеса обетованные", 1991) и Алексея Тимма ("Привет, дуралеи!", 1996). Всем стало окончательно ясно: как писатель-единоличник я не состоялся.
Репутация нахлебника, несмотря на то что мне удалось протиснуться в ряды писательской организации, конечно, тяготила меня. И только уязвленным самолюбием я могу объяснить, что на пятидесятом году жизни я начал снова пописывать стишки. Наконец-то над моими литературными изделиями стояла одна фамилия. По недосмотру редакций некоторых журналов мои поэтические опусы проникли к читателю и даже вышли отдельной книжонкой. Поэты-профессионалы относились к моему рифмоплетству либо высокомерно (это враги!), либо снисходительно (это друзья!). Как мне кажется, были правы и те, и другие. Но главное - стихов не замечали. Как будто их не существовало, и я склоняюсь к мысли, что так оно и есть. Ибо доказывать обратное - нудно.
Потом в глубоком одиночестве я накарябал повесть "Предсказание". Я был уверен, что наконец-то создал чисто прозаическое произведение, которое принципиально не собирался ставить в кино. Целый год я держался, а потом все-таки рухнул. Пустился по проторенной дорожке и опять согрешил.
Дальше - хуже. Я вообще докатился до телевидения. Конечно, некоторые попытаются объяснить мою очередную сделку с совестью тем, что не стало денег на фильмы, что невероятно трудно выйти на экран, а на литературном рынке колоссальное затоваривание. Но все равно это никак не может меня оправдать. Вместо того чтобы, стиснув зубы, строчить "нетленку" в стол, я, как истинная шлюха, пошел торговать собой на голубом экране...
В глубине души я еще надеюсь, что создам свои прозаические шедевры: "Войну и мир" или, на худой конец, "Мастера и Маргариту". Одного боюсь: как бы дешевый блеск кинематографа или мишура телевидения не отвлекли меня опять от главного призвания моей жизни...


Loading...





МОК разрешил ехать на Олимпиаду 169 российским спортсменам, запретив им выступать под национальным флагом. А может, ну её, Олимпиаду эту?