06 декабря 2016г.
МОСКВА 
-9...-11°C
ПРОБКИ
1
БАЛЛ
КУРСЫ   $ 63.92   € 67.77
НЕФТЬ  +1.73%   44.76

РЕЗИДЕНЦИЯ В ФИЛЯХ

Налбандян Зураб
Опубликовано 01:01 17 Мая 2001г.
Князь Никита Дмитриевич Лобанов-Ростовский, родословная которого берет начало от самых Рюриковичей, всю жизнь успешно сочетал два занятия: делал деньги и собирал произведения искусства. В результате он не только сколотил приличное состояние, но и обзавелся одной из лучших в мире коллекций русской театральной живописи.- Значит, предпринимательство и одухотворенность вовсе не противоречат друг другу? - спросил у него наш корреспондент.- Конечно же, нет! - ответил князь. - В моем случае предпринимательство финансировало мечту о создании коллекции. Кстати, подобных примеров немало и на Западе, и в России.

Никита родился в эмиграции, в болгарской столице Софии, куда судьба забросила его родителей-петербуржцев Дмитрия Ивановича Лобанова-Ростовского и Ирину Васильевну Вырубову. Семья в Болгарии жила в общем неплохо. Дома маленький Никита говорил сразу на четырех языках: с няней и родителями по-русски, с прислугой - по-болгарски, по утрам к нему приходила гувернантка-немка, а после обеда - француженка.
- Но Советская власть настигла нас и в Болгарии, - рассказывает Никита Дмитриевич. - В 1946 году вся наша семья была арестована. Не сделали исключения даже для меня, двенадцатилетнего мальчика. Целый год провел я в ужасающих тюремных условиях. А когда наконец меня выпустили, выяснилось, что жить негде, квартира отобрана. Родители оставались в тюрьме, и меня приютила няня. Через несколько месяцев родителей освободили, но в 1948 году отца опять арестовали. На этот раз навсегда. Позже я узнал, что его расстреляли в лагере в 1951 году.
- После этого я твердо решил бежать из "осоветченной" Болгарии. Правда, я не очень хорошо представлял себе, как этого добиться. В конце концов придумал уйти морем и стал усиленно заниматься плаванием. Для этого была и другая причина. Когда меня, больного и ослабевшего, выпустили из тюрьмы, знакомый врач посоветовал всерьез заниматься физическими упражнениями, лучше всего плаванием. Я упорно занимался этим скучным видом спорта по три-четыре часа в день. Принимал участие в соревнованиях и стремился занимать призовые места. В 1951 году я стал чемпионом Болгарии в брассе на дистанциях 100 и 200 метров, чем и горжусь до сих пор.
К счастью, "уходить вплавь" из Болгарии мне не пришлось. Мама была французской гражданкой, а я был вписан в ее паспорт. После долгих переговоров и хитрых дипломатических маневров мы приехали в Париж и поселились в доме деда. Через четыре года умерла мама - сказались все тяготы последних лет. Так кончилось детство.
- Как прошло знакомство с Западом?
- Помогло знание языков и старое увлечение геологией. Другие мальчишки собирали марки, а я бредил кристаллами - загадочными и прекрасными. Еще в Болгарии поступил в школьный геологический кружок. По воскресеньям забирались с друзьями на склоны Витоши в окрестностях Софии и искали кристаллы кварца, черного турмалина и ортоклаза. Иногда молодой доцент Иван Костов (ныне известный академик) брал нас вместе с университетскими студентами на экскурсии по минералогии.
Вот это мальчишеское увлечение и определило мою судьбу. В 1958 году я окончил геологическое отделение Оксфордского университета, а затем в Колумбийском университете в Нью-Йорке получил степень магистра экономической геологии. С 1960 года я работал в США, искал нефть в Патагонии, ртуть в Тунисе и на Аляске, железо в Либерии, никель в Венесуэле, алмазы в Южной Африке.
- Но потом вы изменили своей юношеской мечте и перешли на более прозаическую работу в банк. Отчего такой поворот?
- Геология - интересное занятие, но не особенно доходное. Из Патагонии я послал письмо старому оксфордскому приятелю. Задавал один вопрос: как быстро разбогатеть? Он ответил, что для этого есть два легальных способа: либо жениться "на деньгах", либо научиться манипулировать крупными суммами, поступив для этого на работу в банк. Я выбрал второе. Послал свое CV (краткую автобиографию. - З.Н.) в несколько коммерческих банков Нью-Йорка. Ответы пришли из двух, я выбрал "Кемикл" (ныне "Чейз-Морган"). Через 5 лет перешел в банк "Пруденшал", где стал заниматься никелем и ртутью. Жалованье мое удвоилось, и тогда я стал всерьез заниматься собиранием коллекции русской театральной живописи.
- Почему живописи и именно театральной?
- Девятнадцатилетним парнем я попал в Лондоне на выставку русской театральной живописи. Впечатление было настолько сильным, что с тех пор я отдал практически всю жизнь собирательству этого вида искусства.
При этом, не поверите, в живописи я был совершенным невеждой. У меня не было никаких серьезных знаний о предмете. Зато рынки были полны картин. Тогда, в 60-е годы, еще можно было относительно недорого купить, например, рисунок Рембрандта. Всего за 100 долларов! Многие мои знакомые так и поступали, а я покупал театральную живопись, потому что, как мне тогда казалось, в ней не надо было разбираться. На Западе ее была масса. Никто ею не интересовался. Представьте себе, эскизы Ларионова или Гончаровой стоили от двух до двадцати долларов, а прекрасного Бакста можно было купить за сто.
В общем, я сразу же понял, что это новая перспективная область коллекционирования. Книг и справочников по этому вопросу практически не было. Да и немудрено, ведь до 1960 года в СССР имя такого художника, как Александр Бенуа, вообще нельзя было упоминать без ругани. Первая английская книжка о русском авангарде вышла только в 1962 году, а лондонский аукцион Сотбис стал регулярно продавать подобную живопись только с 1967 года.
- Теперь вы один из признанных западных авторитетов в этой области. А с российскими специалистами общаться приходилось?
- Конечно. С начала 70-х годов я стал часто бывать в Советском Союзе по банковским делам. Днем обсуждал различные сделки с партийными вельможами, а по вечерам искал встреч с людьми искусства. И для моей души это было настоящее пиршество, потому что российские художники, искусствоведы и музейные работники того времени были исключительно интересными людьми. Например, благодарю судьбу за встречи с Ильей Зильберштейном, которому вместе с Ириной Антоновой, директором Пушкинского музея, помог в создании его уникального музея личных коллекций.
- Советская власть принесла столько бед вашей семье. Что же вас заставляло поддерживать деловые связи с Москвой?
- Это была работа. Я выполнял поручения банков и компаний, с которыми работал.
- Все иностранцы в Советском Союзе находились под колпаком у КГБ. А как было в вашем случае?
- Видите ли, банкиру нет смысла заниматься шпионажем. Одалживая деньги какой-то стране, высокопоставленный банковский чиновник часто знает о ней больше, чем любая разведка. Это естественно, потому что инвестиции для банкира всегда связаны с риском и он стремится свести его к минимуму, трезво оценивая ситуацию в данной стране.
Поскольку банкиры много знают, разведка их страны нередко обращается к ним за информацией. Когда я жил в США, ко мне, например, иногда заглядывали агенты ЦРУ. Но прежде чем начать разговор, я всегда просил включить диктофон. После этого я говорил: я никогда с вами не работал, не работаю нынче и никогда не буду работать в будущем. А на вопрос, зачем диктофон, я отвечал: потому что я хочу, чтобы через 48 часов об этом знали и в Москве! Говорил так, потому что прекрасно знаю, что все разведки мира насквозь пропитаны двойными агентами.
А если серьезно, то человеку, находящемуся на высоком посту в западном банке, просто бессмысленно заниматься шпионажем. Ведь никакая разведка в мире не может заплатить ему больше, чем он заработает на своем месте без всякого риска. Вот пойманный недавно сотрудник ЦРУ, работавший на русских целых 17 лет, получил, как пишут в газетах, 1,2 млн. долларов. Но ведь крупный банковский чиновник заработает такую сумму за год.
- Что помогало вам устанавливать контакты с российским руководством того времени? Играло ли при этом какую-то роль ваше русское происхождение?
- Может быть, но, думаю, в первую очередь профессионализм. Должен вам сказать, что в Советском Союзе было немало крупных профессионалов высокого мирового класса. В том числе и в банковской сфере. Алфимов, например, тогдашний управляющий Центробанка - умнейший человек, прекрасно знавший свое дело.
- А как вы выходили на таких людей?
- Ну сначала мне, как и всем иностранцам в таких случаях, подсовывали мелких чиновников и чекистов среднего звена. Но потом, когда ваш проект попадал в руки профессионалов, работать становилось намного легче и интереснее.
- В прошлом году по решению правительства Москвы в "Городе мастеров" на территории Филевского парка создан мемориальный дом Лобановых-Ростовских. Как вы восприняли это известие?
- С гордостью. Ситуация беспрецедентная. Насколько мне известно, это первый случай, когда русский эмигрант возвращает на историческую родину свои родовые и семейные реликвии, а государство отводит для них специальное музейное помещение. Я безвозмездно предоставил портреты предков и различные старинные предметы, которые составили экспозицию дома-музея. Я также назначен внештатным хранителем музея и получил в этом доме отдельное помещение для работы и проживания.
- Никита Дмитриевич, оглядываясь на прожитые годы, вы считаете, что все ваши мечты сбылись?
- Может быть, я льщу себе, но в каком-то смысле я, наверное, выполнил долг русского человека перед Россией, в которой не довелось родиться. В меру моих скромных сил и способностей я старался спасти то, что почти наверняка было обречено на исчезновение. И этим глубоко удовлетворен.


Loading...



В ГД внесли законопроект о декриминализации побоев родственников