08 декабря 2016г.
МОСКВА 
-2...-4°C
ПРОБКИ
3
БАЛЛА
КУРСЫ   $ 63.39   € 68.25
НЕФТЬ  +1.73%   44.76

НАШ СООТЕЧЕСТВЕННИК САЛЬЕРИ

Рассадин Станислав
Опубликовано 01:01 18 Августа 2000г.
Не странно ли, право, отмечать юбилей (будь он хоть трижды круглый, двухсотпятидесятилетний) композитора, чья музыка в общем-то полузабыта? И вдобавок - чья репутация в нашей стране, вероятно, навсегда уничтожена или хотя бы изрядно подпорчена? Говорю, разумеется, о маленькой трагедии Пушкина "Моцарт и Сальери", где последний выведен как отравитель гения.

Пуще того. Когда в концертах, случается, все-таки прозвучит сочинение Сальери,то, возможно, отчасти и ради специфического, пряного эффекта: да, да, мол, это тот самый! (Все равно как если бы устроили экспозицию портретов красавца Дантеса.) И балет по пушкинской пьесе, шедший в Большом, тоже словно поддакивал нашему традиционному восприятию: "Моцарт" танцевал под "свою" музыку, "Сальери", соответственно, под "свою", - лучшей, стало быть, не заслужил. "Гений и злодейство - две вещи несовместные".
Правда, современный наш энциклопедический словарь высказывается объективнее или, по крайней мере, уклончивее. Сообщив, что итальянский композитор Антонио Сальери (1750-1825), живший с 1766 года в Вене, был автором многих опер и учителем Бетховена, Шуберта, Листа (не шутка!), словарь отмечает и то, мимо чего в России пройти невозможно: "Легенду об отравлении им В.А.Моцарта использована А.С.Пушкиным..."
Легенду - не больше и не меньше того, хотя еще при пушкинской жизни легенда подвергалась сомнениям и, скажем, Павел Катенин, друг и постоянный оппонент Александра Сергеевича, утверждал: дескать, тот, предъявив недоказанное обинение, "обесценил" достоинства своей трагедии.
Не сомневался ли в своей правоте и сам Пушкин? Похоже, что да, сомневался. Во всяком случае его фраза: "Завистник, который мог освистать "Дон Жуана" (который действительно весьма не понравился Сальери. - Ст.Р.), мог отравить его творца", - эта фраза куда больше похожа на запальчивое самооправдание поэта, чем на хладнокровную уверенность историка.
Нынче же и вовсе доказано, что Сальери отравителем не был. Научная сессия Центрального института моцартоведения в Зальцбурге слушала в 1964 году доклад "Легенда об отравлении Моцарта" и реабилитировала его друга-соперника.
Итак, дан урок нашему легковерию? Урок, замечу, воспринятый далеко не всеми, - к примеру, один маститый музыковед, намереваясь, как видно, реабилитировать уже Пушкина, писал, что, независимо ни от чего, "хищный облик Антонио Сальери" у того вполне достоверен, ибо Сальери вообще был подлецом: Шуберту не помог в трудную минуту, против Бетховена интриговал, "великого Глюка" попросту ободрал как липку, украв его рукописи. Чего не заметил означенный музыковед, так это того, что, собирая все эти сплетни, выступил именно против Пушкина.
Потому что Сальери пушкинский - не гнусный интриган, не примитивный эгоист, не злостный мошенник. Он - незауряднейшая личность, заслужившая право называться трагической.
Вспомним то, чего, впрочем, нам вообще не следовало бы забывать:
Родился я с любовию к искусству;
Ребенком будучи, когда высоко
Звучал орган в старинной церкви нашей,
Я слушал и заслушивался - слезы
Невольные и сладкие текли.
Как хотите, но в этом Сальери - частичка Моцарта. Если еще и не сам по себе художнический дар, то очевидная расположенность к нему. Та, говоря пушкинскими словами, "духовная жажда", которая отличает того, к кому может снизойти вдохновение, "божественный глагол". Ведь почему оказался избранником Бога тот, о ком написана ода "Пророк", которую в данном случае и цитирую? До момента, когда ему явился шестикрылый серафим, язык его был "грешным", "и празднословным и лукавым"; зрение и слух - самыми обычными. Но он был - "духовной жаждою томим". В этом дело.
Томим ею и мальчик Сальери. Проблески моцартианства в нем есть - он сам позже погасит их в себе.
"Отверг я рано праздные забавы", - скажет Сальери взрослый. То есть отринул жизненную полноту, устранил "лишние" впечатления. "Я сделался ремесленник... Звуки умертвив, музыку я разъял, как труп. Поверил я алгеброй гармонию". Это словарь духовного аскетизма: "умертвив", "как труп". Даже свою комнату Сальери по-монашески назовет кельей.
Между прочим, Моцарт в маленькой трагедии тоже не раз вспомнит о своем доме. "Но дай, схожу домой, сказать жене, чтобы меня она к обеду не дожидалась". "Недели три тому пришел я поздно домой". "... Играл я на полу с моим мальчишкой". За мгновенными, случайными упоминаниями - нормальный, простой, "обывательский" быт, проще сказать - сама живая жизнь.
А Сальери?
Нередко, просидев в безмолвной келье
Два, три дня, позабыв и сон и пищу,
Вкусив восторг и слезы вдохновенья...
Вкусив! Что я говорил?
... Я жег мой труд и холодно смотрел,
Как мысль моя и звуки, мной рожденны,
Пылая, с легким дымом исчезали.
Это момент самооскопления. Уничтожаются плоды вдохновения, стоившие слез (родственных тем, "невольным и сладким" слезам детства). Холодно смотрит "алгебраист" Сальери на то, как горят его создания. Но тот Сальери, в котором еще что-то осталось от "сына гармонии", - тот страдает. "Звуки, мной рожденны", - это ощущение кровной связи, которую и рвешь только с кровью. Ведь не "написаны", не "сочинены", - "рожденны"!...
Надеюсь, это мало похоже на разбор литературоведа. С моей стороны здесь, скорее, порыв сопереживания, даже сочувствия, потому что перед нами - драма, достойная, чтобы мы ей и впрямь сочувствовали. Драма распространенная, постоянная, вечная. Мало ли мы знаем людей, одаренных от Бога (и вовсе не обязательно даром художественным), которые, как Сальери у Пушкина, "усильным, напряженным постоянством" искореняют в себе свою незаурядность - дабы вписаться в толпу тех, кто устраивается в жизни удобно и безопасно?
Да это - ладно. Жизнь, отнюдь не в упрек ей, и должна быть удобнее приспособлена для тех, кто по амбициям и способностям не выходит из ряда вон; в этом ее, жизни, своеобразная мудрость, и кто сказал, что таланту должно быть легко? Но что до пушкинского трагического Сальери, он побеждает в себе не только свою незаурядность, а и свою человеческую изначальность, которая уже решительно всем нам дается вместе с рождением. Он мало-помалу растит в себе одно из страшнейших свойств: фанатизм, не считающийся ни с чем, кроме себя самого. А гениальность Пушкина в том, что и за этой эволюцией своего героя он следит не только с ужасом, но, повторю, с сочувствием. Как вскорости Достоевский понимающе будет внимать Раскольникову и Ставрогину, переступающим через человеческое в самих себе.
Так и надо: сочувствовать человеческому, ужасаться - преодолению этого человеческого начала. И, коли уж говорить об уроках, не это ли - и у Пушкина, и у Достоевского - было вольной или невольной попыткой предостеречь нас? Нас, в нашей истории так часто пренебрегавших "простым", "необщественным", "обывательским" ради целей, которые нам казались надмирно высокими?..
Отметим: если сравнивать роли Моцарта и Сальери - хотя бы и по количеству строк, отмеренных им Пушкиным, не говоря уж о степени сосредоточенности авторского внимания, - маленькую трагедию логичнее было бы назвать "Сальери и Моцарт". Или даже просто "Сальери".
А что, в самом деле? Это значит: в самой своей фактической, исторической неправоте наш российский гений оказался уважительно прав к тому Антонио Сальери (1750-1825), который... (см. энциклопедическую справку). Прав, ибо представил его душевную сложность. Поднял на трагическую высоту - позволю себе патриотическую оговорку: сложность и высоту, несравнимые с теми, что явлены Шеффером в знаменитом "Амадее". Так что, будь мы действительно чуткими читателями своего Пушкина, то уж во всяком случае музыка Сальери, в которой воплотилась его душа, не нуждалась бы в нравственной реабилитации.
Тем более:
Да! Бомарше ведь был тебе приятель;
Ты для него "Тарара" сочинил,
Вещь славную. Там есть один мотив...
Я все твержу его, когда я счастлив...
Оценка, данная Моцартом. По пушкинской наводке.


Loading...



В ГД внесли законопроект о декриминализации побоев родственников