Дальше без Эдички

Фото: © Komsomolskaya Pravda, globallookpress.com

Ушел поэт и прозаик, который мог бы претендовать на Нобелевку. Человек-легенда, человек-эпоха, человек - лирический герой. Лимонов. Явно больше чем поэт


Ушел поэт и прозаик, который мог бы претендовать на Нобелевку. Лидер запрещенной Национал-большевистской партии, про которую до сих пор не очень понятно — был то политический или художественный проект, замешенный на протестной романтике. Эмигрант и «человек мира». Возвращенец и воздвиженец уличных баррикад. Человек-легенда, человек-эпоха, человек — лирический герой. Лимонов. Явно больше чем поэт.

Его «Подросток Савенко» (настоящая фамилия писателя) наследует книгам Сэлинджера. Сам богемный Эдичка, ровесник Джона Леннона, на молодых фотографиях снят почти в таких же очках, как у культового битла. Философ с профессорской бородкой. Герой четырехсотстраничной беллетризированной биографии Эммануэля Каррера, Лимонов сумел сделать себе мировое имя.

Но прежде всего он по-настоящему русский писатель. Для которого литературное поприще не романистика или тонкая стилистика, а гражданское высказывание, путь, судьба. Писатель-аскет, последовательно создававший свой личный миф.

В России эмигрант Лимонов стал известен благодаря роману «Это я — Эдичка». Вещь печаталась в журнале «Знамя» в перестроечном угаре, отрывками, приводя в ступор ревнителей нравственности: о чем это? О расставании с любимой женщиной или о том, что Америка не лучше СССР? А может, о встрече русского люмпен-интеллигента с чернокожим Джонни, мягко говоря, у помойки? Скорее — о русской литературе, у которой, несмотря ни на что, по-прежнему «есть плоть и кровь».

Его ближайший литературный «родственник» — конечно, Веничка. При несомненной разнице судеб и стилей очевидно общее: исповедальная откровенность, мужество высказывать иное мнение. «Неправильное», спорное, наивное, заполошное (оценочные эпитеты легко накручивать), а может быть, просто противоречащее мейнстриму, опережающее или, наоборот, нарочито «не догоняющее». Важно, что свое. Вообще-то это ценно в любые времена, но сейчас, когда мы очутились в предсказанном Ги Дебором еще в конце 60-х Обществе спектакля, где драматизированное представление (или перформанс) важнее здравого смысла, — оно на вес золота.

Немногие решатся пойти вразрез с трендом: возразите «зожистам», поборникам раздельного вывоза мусора, активисткам движения #MeToo — линчуют незамедлительно. Или, например, признайте присоединение Крыма — и никакое участие в «Стратегии-31» (за строгое соблюдение, кстати, Конституции страны — актуально, правда?) не послужит вам смягчающим обстоятельством: Лимонов не боялся ни тусовки, ни государства. Может быть, поэтому в последние годы многие редакции довольно кисло реагировали на предложение сделать с ним интервью даже в связи с такими железными инфоповодами, как выход книг — «Дед», «Седого графа сын побочный», «Будет ласковый вождь».

Лимонов последовательно отвергал общепринятые роли, будь то образ преследуемого диссидента или «правильного» советского человека. Чурался статуса великого, сознательно разыгрывал образ «плохиша» — любые клише казались ему заскорузлыми. А его идеалы, в свою очередь, бросали вызов советской провинции, одноэтажной Америке, постсоветской Москве. Еще он очень не любил писательниц (тоже наперекор тренду — гендерному) и некрологи. В «Книге мертвых» рассказывал об ушедших как о живых.

Давайте и мы вспомним его таким, каким он был, — романтиком, скептиком, иронистом. Как, например, в этом его поэтическом автопортрете:

Мелькают там волосы густо,

Настольная лампа горит.

«Во имя святого искусства»

Там юноша бледный сидит...

Бледны его щеки и руки

И вялые плечи худы,

Зато на великое дело

Решился. Не было б беды.

И я этот юноша чудный,

И волны о голову бьют.

И всякие дивные мысли

Они в эту голову льют.

Ах, я трепещу: Невозможно,

Чтоб я это был. Это я?!

Как дивно! Как неосторожно!

Как необъяснимо, друзья!



Житель Приморья с тремя детьми ради спасения от коронавируса ушел жить в лес. А вы на что готовы, чтобы уберечься от заразы?