Джоанна Стингрей: Гребенщиков, Цой, Курехин дали мне гораздо больше, чем я им

Свадьба Джоанны Стингрей и Юрия Каспаряна, 2 ноября 1987 года. Фото Дмитрия Конрадта

Роль Джоанны Стингрей в становлении питерского рока и его прорыве на Запад всем вроде бы известна. А что она сама об этом думает?


Три десятка лет назад американка Джоанна Стингрей пробила железный занавес, выпустив в США двойной альбом «Red Wave» с четырьмя русскими рок-группами, чьи записи вывезла из страны контрабандой, с угрозой для своей безопасности и свободы. До того она несколько лет регулярно приезжала в Ленинград, где дружила с андеграундной рок-тусовкой. Всем вроде бы известна роль Джоанны Стингрей в становлении питерского рока и его прорыве, пусть недолговременном, на Запад. А что она сама об этом думает? По прошествии лет ответ на этот вопрос могут найти читатели книги «Стингрей в Стране Чудес», только что выпущенной издательством «АСТ».

Книга необычна по жанру. В основе, конечно, мемуары. Но написаны они очень увлекательно, художественно — и с интригой. Хотя, по словам самой Стингрей, первый вариант мемуаров читать было сложно, но тут за дело взялась 20-летняя дочь Джоанны (и барабанщика группы «Центр» Александра Васильева) Мэдисон Стингрей. Интеллигентная и начитанная барышня провела такое литературное редактирование, что попала в соавторы. А русский перевод сделал журналист и участник тех событий Александр Кан.

Мы встретились с Джоанной в лобби роскошного отеля на Неглинке. Поверьте, это не дежурный комплимент: выглядит она еще лучше, чем в молодости. Красивая блондинка, скромно и стильно одетая, энергичная и разговорчивая. А начала она разговор то ли с комплимента, то ли с упрека в адрес нашей столице:

— Москва теперь похожа на другие европейские города: везде одни и те же магазины, отели, автомобили.

— Разве это не то самое, за что боролись ваши ленинградские друзья и, например, мои московские родители? А теперь принято хаять глобализацию...

— Может быть. То, что мы видим, это не хорошо и не плохо. Это просто жизнь.

— Тогда к книге и к той жизни, о которой вы рассказали. Джоанна, вы пишете про «дружбу втроем» с Виктором Цоем и Юрием Каспаряном. Странная компания: девушка и два парня, причем один — Цой — женат...

— Да ничего странного! Компания на троих для меня вообще идеальна. Двое — это когда с подругой или с мужчиной. А больше людей — уже совсем не то, нечто большее. А та наша дружба... Дело в том, что мы с Юрием довольно сильно друг от друга отличаемся. А Виктор, который действительно был тогда уже женат на Марьяне и воспитывал сына Сашу, являлся как бы медиатором, посредником между мной и Юрием. Хотя и с Виктором мы разные люди. Скажем, Цой считал, что ночью нужно спать, а не тусоваться. В те времена и в той среде это действительно считалось чудачеством.

— Это человек, пропевший такую строчку: «Я люблю ночь за то, что в ней меньше машин»?

— Да, именно так. Цой со всех посиделок уходил часов в 10-11 вечера, спешил к Марьяне и сыну. Я поначалу высиживала в компаниях до зари — все эти люди были, конечно, прекрасны, и мне все было интересно, но я потом тоже стала уходить с вечера. А Юрий обожал долгое общение. И возвращался домой, как правило, часа в 3-4 ночи.

— Вы не ревновали?

— Да нет, я знала, чем он там занимается. Как ни странно, в основном сидел и слушал. Он сам — молчун, но тем ему и нравились большие компании, что там интересно наблюдать за людьми, слушать. Сам скажет одно слово в час — и все покатываются со смеху. А он никогда не шутил — говорил от сердца. Был смешным и забавным потому, что не старался быть ни смешным, ни забавным.

— Каспарян присутствовал на вашей недавней пресс-конференции в Санкт-Петербурге, и его тихая речь из шести слов прозвучала очень веско. Что вы почувствовали, спустя много лет опять вот так общаясь?

— Мы с Юрием возобновили общение два года назад. Он в Америке позвонил мне домой и сказал: «Мы тут с Бутусовым и группой «Ю-Питер» в туре, заканчиваем его в Лос-Анджелесе и можем с Наташей (женой. — «Труд») приехать и провести целый день с тобой». Я очень обрадовалась: не видела ведь его 12 лет! Они действительно приехали, и мы провели втроем прекрасный день.

И тогда он мне сказал: «Вот была наша маленькая компания — я, ты, Виктор, Густав (Георгий «Густав» Гурьянов, барабанщик группы «Кино». — «Труд»), но многие ушли уже. Нам надо общаться!» И это совершенная правда. Мы с ним уже достаточно стары, чтобы без боли вспоминать все хорошее, что было. Я обожаю Юрия, он изумительный человек. Позже я познакомила с ним мою Мэдисон — она тоже была очарована и тоже нашла его веселым, хотя, повторюсь, он не откалывал шуток и не пытался понравиться.

— Следите ли вы за творчеством великих русских рокеров, которых помните по советскому Ленинграду мальчишками-неформалами под колпаком у КГБ?

— В общем, да. Хотя, когда я уезжала из России в 1996 году, интернетом еще мало кто пользовался, о соцсетях вообще не слыхали. Зато в нулевые завела аккаунт, и на меня просто обрушились все, кого я знала по ленинградскому прошлому. Что я поняла? Что люди не меняются! Вот аккаунт Бориса Гребенщикова: концерт там, концерт здесь, потом мы пишем и выпускаем альбом, дальше тур по такому-то региону... Точно таким он был и 30 лет назад — все время играл-сочинял-записывал, жил только музыкой. Человек верен себе, и это здорово. Борис — такой же выдающийся поэт, каким был в юности, и музыка его прекрасна.

— И все же когда вы в современном Санкт-Петербурге встречаетесь с ленинградскими друзьями, не возникает сложностей в общении? Все-таки много лет прошло, жизнь очень изменилась.

— Понимаешь, если ты с кем-то был очень близок, а потом вы по каким-то причинам расстались надолго, то время разлуки не так уж много значит. Оно ощущается буквально как полчаса. Вот был человек, потом куда-то вышел — и снова вернулся... Это касается всех тех, кого я не видела пару десятилетий. И тон общения у нас тот же самый, и темы разговоров таковы, будто беседа не прерывалась.

— В книге вы описываете встречу с Дэвидом Боуи и его предложение снять фильм по вашей истории, где он готов был сыграть Бориса Гребенщикова. Почему эта история всплыла только сейчас, после смерти Боуи?

— Никакой тайны, просто повода не было вспоминать, но в книге это нужно было упомянуть обязательно. Тем более что проект так и не случился по стечению обстоятельств, о чем я всегда буду жалеть. Просто мои родители сказали: Боуи предлагает 35 тысяч долларов, но у тебя наконец что-то стало получаться с твоей одержимостью Россией, этой историей заинтересовались, и она стоит дороже. Мы живем в Голливуде, где есть возможность поискать других агентов...

И я, считая себя обязанной, пошла родителям навстречу — они же помогали мне материально те несколько лет, что я моталась в Советский Союз. Решила, что пришло время отдавать долги. Хотя можешь себе представить, с какими мыслями: ведь это был сам Боуи, тут дело не в деньгах! Мы действительно нашли несколько других предложений, но тут мне после долгого перерыва дали советскую визу, и я уехала выходить замуж за Юрия. С менеджером Боуи так и не связалась, стала заниматься своей российской карьерой, и время просто ушло. Жизнь несовершенна — это с возрастом понимаешь. Но все огорчения, провалы, падения — ее часть.

— Когда вы стали женой советского гражданина Юрия Каспаряна и занялись здесь сольной карьерой, устраивало ли вас, как работает наш шоу-бизнес?

— Начать с того, что за пластинки и видеоклипы от «Мелодии» и Moroz Records я если и получила, то какие-то сущие центы. Но это не главное. У меня была небольшая армия фанаток, смешных таких, лет 13-15, которые за мною всюду бегали. Это было здорово. И мне очень нравилось участвовать в социальных проектах типа рекламы «Не надо мусорить». Но единственная работа в России, которая приносила мне деньги, — это телепрограмма «Red Wave представляет», в которой я брала интервью у западных групп.

— В вашей российской группе на бас-гитаре играл Роберт Ленц, который потом стал фронтменом очень популярной команды «Браво». Как вам такое?

— Когда узнала об этом, очень за него порадовалась. Как Роберт появился у меня в группе, не помню — очевидно, кто-то посоветовал, но он оказался настоящей находкой: здорово играл, отлично пел, хорошо знал английский. Его бэк-вокал прекрасно встраивался в общее звучание. Ну и человек замечательный, я его любила. В этот приезд повидаться не удалось, но я обязательно с ним свяжусь. Тем более что планирую вторую часть книги — теперь уже про Москву, Гарика Сукачева, Роберта и всех-всех.

— А сейчас слушаете современную русскую музыку — «Сплин», «Ленинград»?..

— Меня постоянно об этом спрашивают, называют эти имена и другие, и, может быть, это отличные команды, но... Нет, не слушаю. Мне это неинтересно. Нужен личный контакт. Тогда, в Ленинграде, у нас все началось с дружбы, музыка пришла потом. Я поняла, какие замечательные люди Борис, Гаккель, Виктор и все остальные, и полюбила их музыку. Личность — вот что для меня самое главное.

— Русский язык вы выучили уже в России, с нуля?

— Да, хотя до середины 90-х и не собиралась его учить: в Ленинграде все мои знакомые отлично говорили по-английски — Борис, Сева Гаккель... Но однажды с группой «Центр» попала в какой-то город в середине России, где никто английского не знал. Там и начала осваивать на практике... Сейчас думала, что забыла язык, но заговорила, и мои ленинградские друзья были приятно удивлены. Говорят: все помнишь!

— Судя по вашей книге, вы считаете, что ленинградские рокеры дали вам гораздо больше, чем вы им.

— Это совершенно точно. Мне все говорят: ты возила им гитары, драм-машины и так далее, они тебе должны быть благодарны. Но на самом деле я меняла материальное на духовное. От Бориса, Виктора, Сергея Курехина и других я получила неизмеримо больше: стала той, кем стала. Если б я тогда, в самый первый раз, не поехала в Советский Союз и продолжила заниматься музыкой в Штатах, то, может, сделала бы карьеру, а может, не сделала — кто знает? Но жизнь сложилась, и менять мой уникальный опыт на что-то другое — это надо идиоткой быть.

Общественная палата предложила заменить смертную казнь «пожизненной изоляцией преступников от мира». Как вы относитесь к такой идее?