18 октября 2017г.
МОСКВА 
12...14°C
ПРОБКИ
0
БАЛЛОВ
КУРСЫ   $ 57.34   € 67.46
НЕФТЬ  +1.73%   44.76

ГДЕ НАЧАЛО ТОГО КОНЦА?..

Рассадин Станислав
Опубликовано 01:01 23 Марта 2001г.
Продолжаем дискуссию о литературных итогах ХХ века. В ней приняли участие критик Лев Аннинский (3 ноября 2000 г.), поэт Юрий Кублановский (28 декабря 2000 г.), литературовед Михаил Дунаев (5 января 2001 г.). Сегодня в спор вступает известный критик Станислав РАССАДИН.

Продолжение вопроса, сделанного заголовком статьи, известно: "... которым оканчивается начало". Старая шутка; возможно, мудрая, хотя скорее - просто отказ ради ленивого скепсиса от любого ответа. На самом деле ответ нам, как правило, даже слишком известен: он зависит от нас, он - почти мы сами и есть. И, нисколько не посягая, так сказать, на интеллектуальную собственность Льва Аннинского, напротив, подчеркивая очевидность его правоты, скажу, что и я - давно уже! - полагаю так же, как он: ХХ век начался в 1914-м, с войною. (Раньше нас о том сказала Ахматова: "А по набережной легендарной /Приближался не календарный - /Настоящий Двадцатый Век"). Кончился же наш с вами век, конечно, в 91-м - с распадом нашей страны, с обрывом нашей истории.
Наш, нашей... И кажутся не больше чем обаятельным краснобайством слова историка Панченко (сочувственно Аннинским процитированные): дескать, Господь не мыслил в десятеричной системе. Оно, разумеется, так, но область Господа вообще - немереная, неделимая вечность, наше же смертное время - область, где и обитают смертные люди, кроящие ее по-своему.
Потому решительно отказываюсь судить глобально: нам, худо-бедно пережившим свой и ничей более век, рискованно характеризовать век в масштабах всего мира - мира, куда равнодушнее нас пережившего крушение советской империи. А если Октябрьская революция действительно повлияла на всю мировую округу (на Европу, понятно, более непосредственно, на Америку - косвеннее), - то разве что как инфекция, против коей планета выработала-таки иммунитет.
Слегка зарвавшись в своем доморощенном агностицизме, не хочу решиться даже на обозначение "ключевых имен" или произведений-вех - даже в близкой мне области родной литературы. Не потому, что не имею четких пристрастий, а потому, что важнее уловить вектор движения - даром что оно в принципе неуловимо. И если все же конкретности ради надо назвать имя, то пусть оно будет демонстративно не "ключевое", не "знаковое", зато такое, что содержит загадку и предполагает - только предполагает - ответ. Вот, допустим, Георгий Иванов, чья судьба любопытна как раз своей незагаданной динамикой.
В предреволюционные годы критик Чуковский и поэт Ходасевич, отнюдь не сговариваясь, оба пожелали молодому Иванову "пострадать хорошенько", пережить "большую житейскую катастрофу", "большое настоящее горе", - тогда из него выйдет (и то вряд ли, добавлял Ходасевич) настоящий поэт.
Как в воду глядели. Не то что житейская, но общенациональная катастрофа, выбросившая Иванова из России, не просто перетряхнула его, вырвав из плена литературности, как Максимилиана Волошина. Происшедшее с ним похоже не на пробуждение, а на рождение. Очень посредственный стихотворец, неразборчивый подражатель Гумилева, Кузмина, даже Северянина, Георгий Иванов стал-таки не только поэтом, но таким, что нашел в себе силу гармонизировать хаос, распад, в этом преодолении и обретя неповторимое лицо.
Это притом, что сам же он демонстрирует распад наибуквальнейшим образом. В своей шокирующей, страшной, безумной прозе (так и озаглавленной - "Распад атома"), в этих новейших "записках сумасшедшего", где, впрочем, автор скорее не Гоголь, а получивший полную волю сам сумасшедший Поприщин, - здесь Иванов словно бы лишь воспроизводит победивший хаос. Он "сам частица мирового уродства" с "душой, как взбаламученное помойное ведро" (самооценка!). Он сдался от безысходной потерянности: "... Пушкинская Россия, зачем ты нас обманула? Пушкинская Россия, зачем ты нас предала?"
Но это - проза. А стихи поразительны именно тем, что, декларируя ту же покорную сдачу, тот же согласный распад, упрямо противостоят ему.
Как? Чем? Классической ясностью формы? Но вернее сказать: тем, что и положено выражать этой ясности, - на удивление не разлаженным строем души. Пусть будто находящейся в анабиозе: "О нет, не обращаюсь к миру я /И вашего не жду признания. /Я попросту хлороформирую /Поэзией мое сознание".
Этот пренеприятнейший (общее мнение) человек, способный сказать да и сделать ближнему гадость, обнаруживает в своей поэзии (стало быть, и в душе) такую глубину несчастья, которую впору назвать высотой. Поднимающей не только над эмигрантскими дрязгами, не только над нищетой, но даже - над одиночеством. Когда приходит понимание, сколь одиноки все - как всех и объединяет огромность общей утраты: "Россия счастие. Россия свет. /А, может быть, России вовсе нет. /И над Невой закат не догорал, и Пушкин на снегу не умирал/. И нет ни Петербурга, ни Кремля - /Одни снега, снега, поля, поля..."
Почему-то - хотя трудно ль понять - почему? - вспоминается Вяземский, заказывающий на горе Голгофа панихиду по Карамзину, Дмитриеву, Пушкину, Баратынскому, Денису Давыдову и т.д., по друзьям, которых уже нет, но ведь были!..
Можно сказать, что Георгий Иванов (как, к слову, и недоверчивый по отношению к нему Владислав Ходасевич) создал гармонию распада. Именно так: не гармонию посреди распада, но сам распад, явленный с жестокой откровенностью, однако тоскующий по гармонии: "...Пушкинская Россия, зачем ты нас обманула?"
Первое слово, претендующее объяснить чудо этого рождения-возрождения: инерция. Дескать, она - как память о способности гармонизировать мир, "вводя" его острые углы в свою округлую, совершенную систему координат, - еще сохранялась даже для младших детей Серебряного века.
Инерция? Так ли?
Не так давно, взявшись писать книгу о трехвековом движении русской литературы, я обнаружил нечто, удивившее меня самого. То, с какой нечаянной трогательностью, с каким нечаянным бескорыстием литераторы, подчас ревниво соперничавшие, готовили приход и торжество соперника. Например: "Записной книжкой нерожденного Пушкина" назвал Батюшкова Мандельштам. А, скажем, гениально одаренный Полежаев, о ком Белинский, зная все обстоятельства страшной жизни (гнев императора Николая I, солдатчина, порка, ранняя смерть), тем не менее скажет: он-де "не был жертвою судьбы и, кроме себя самого, никого не имел права обвинять в своей гибели"? Это же черновой набросок Лермонтова, его трагедии, которую тот нес в себе самом!..
Дальше: Тургенев. Разве в его Лаврецком - не смутные очертания Пьера Безухова или Обломова? В Базарове - не Ставрогин ли брезжит? В Чертопханове из "Записок охотника" - не провидение ли типов Лескова?.. Так что Иван Александрович Гончаров в своих полубезумных мемуарах "Необыкновенная история" безвинно, но не беспричинно заподозрил Ивана Сергеевича в похищении собственных неразворотливых замыслов. Ну и т.д. - тема богатая, не увлечься бы. К тому же и говорю не ради вторжения в историю литературы, а чтоб доказать, с какой непрерывностью осуществлялась преемственность духа...
Нет. Тут - не инерция, как водится, затухающая постепенно. Тут - воля, сама себя воспроизводящая и питающая, ведущая не вниз, а к вершинам. Воля, которая ныне оказалась утраченной, - и, конечно, не только в искусстве.
Говоря о смене веков, невозможно не вспомнить (Юрий Кублановский и вспомнил) перекличку Баратынского и Блока: "Век шествует путем своим железным... - Век девятнадцатый, железный, /Воистину жестокий век!" И, как помним, далее: "Двадцатый век... Еще бездомней, /Еще страшнее жизни мгла..." Учтем, однако, что для Баратынского "железо" - это сталь плуга и прочих орудий цивилизации, наступающей на "золото" патриархальности, разрушающей единение человека с природой, ведущей следом понятия "корысти" и "пользы". Для Блока "железо" запахло смертоносностью; уже не прагматизмом, пугавшим литературного предка, но - бездомностью, ужасом, гибелью. Разница?..
Блок сочинял "Возмездие" в начале ХХ века, даже - в согласии с ахматовской "некалендарностью" - на самой границе веков, догадываясь, однако же, не предвидя буквально, насколько "воистину жестоким" окажется наше столетие. Значит ли это, что оно и более "железное"?
Если говорить о железе не буквально, не как о материале технических средств или средств уничтожения, но так, как говорили о нем Баратынский и Блок (у одного оно - знак прагматизма, у другого - жестокости, то бишь категории духа или, вернее, бездуховности), то какое уж в нашем веке железо! Вата... Кисель... Или - что там еще наглядно символизирует безвольную податливость и отсутствие сопротивляемости?
Самое страшное и самое характерное, что отличает российский ХХ век, - конечно, тоталитарность сознания; это в равной степени порождение тоталитарной власти и то, что побуждало власть к тирании. "Жестокий век"? О да, но жесточе всего обычно бывает слабость, физическая и тем паче духовная. И кто знает, какую роль в несчастьях России сыграла закомплексованность малорослого и рябоватого незадачливого стихотворца, недоучки-семинариста. Третьестепенного политика, до поры оттесненного фигурами Лениных-Троцких-Бухариных? (Как, впрочем, несомненны и "комплексы" рыжего симбирского гимназиста, ушибленного казнью террориста-брата.)
Хотя мы-то знаем. И мало утешения (еще меньше - окончательного понимания, что же все-таки с нами произошло), что неподалеку, в стране Гете и его Фауста, так же самоутверждался неполучившийся живописец, сполна натешившийся позорной податливостью уже своего народа. Говоря в скобках и в сторону - впрочем, не совсем чуждую моей теме и нашей судьбе, - возможно, и те народы, что избежали столь массового безволия, избежали его лишь по историческому везению?
Припоминаю, как читал лекцию в Копенгагене для американских студентов, приехавших в Данию, дабы изучать Россию, - такая вот загогулина. И, чтобы предупредить их заносчивость, сказал: мол, нечто похожее на то, что было у нас и в Германии, могло случиться у вас... Как так? А так. Если бы на подходе ко второй мировой не погиб от руки одиночки-убийцы популист отчетливо тоталитарного, фашистского толка, губернатор Луизианы Хью Лонг, победно прущий на Франклина Рузвельта и вполне вероятный будущий президент, - что бы могло стать с Америкой?
Правда, особого впечатления на студентов я, кажется, не произвел. Утешаюсь, что дело не только в слабости аргументов типа "если бы да кабы" и даже не в непробиваемой национальной самоуверенности американцев. О Лонге они слыхом не слышали, и даже моя подсказка: ну тот, что стал прототипом Хозяина, Вилли Старка, - не помогла. Ни один не читал "Всю королевскую рать".
Избавляю себя от должности дилетанта-историка и социолога-любителя - пусть профессионалы объяснят этот (думаю, до сих пор не объясненный) феномен массового безволия. И, возвращаясь к более понятным мне проблемам культуры, словесности, делаю замечание, по-моему, до чрезвычайности лестное для нынешних литераторов, объявивших себя "авангардом": они - законнейшие наследники одновременно и тоталитарной власти, и толпы, объятой тоталитарной психологией.
Безволие плюс жестокость - вот определяющие черты многих из них. Пусть жестокость бескровна (честное признание одного "авангардиста", объсняющего, зачем Владимиру Сорокину в романе "Голубое сало" понадобилось обгадить Ахматову и Пастернака: "Выхода нет. Очень тесен мир. Только за счет других"). Пусть и безволие разрушительно лишь в узкопрофессиональном масштабе как иждивенчество, как неумение-нежелание быть (см. выше) черновиком созидания и совершенствования.
Хотя, конечно, грустно: черновиком чего может стать это?..
Так что ж? Повторить ли за Френсисом Фукуямой лозунг-заглавие его нашумевшей статьи "Конец истории"? Или хотя бы - конец культуры? Да и повторяют то в беспечно нейтральном, то в победительном духе. Открыв свежий номер "Вопросов литературы", читаю, как хорошая поэтесса Лариса Миллер делится впечатлением от радиопередачи: речь идет о японском симпозиуме, посвященном нашему литпроцессу; критик Генис задорно оповещает как раз о надвигающемся "конце"; а представляют в Японии нашу прозу - Сорокин, поэзию - Пригов... Исполать!
Занятно, однако, что задолго до американского японца в России было написано следующее: " - ...А у нас всему конец. - Чему конец-то? - Да всей всемирной истории - на что она нам нужна?" Ибо: коммунизм и "есть конец истории, конец времени..." Андрей Платонов, "Чевенгур".
А вот это: "История прекратила течение свое"? Щедрин, книга о городе Глупове, и сему концу началом была привычка глуповцев "головотяпствовать". Что, в частности, выражалось в том, что они "заключали союзы, объявляли войны, мирились, клялись друг другу в дружбе, когда же лгали, то... были наперед уверены, что "стыд глаза не выест". Таким образом взаимно разорили они свои земли... и в то же время гордились, что радушны и гостеприимны".
Где начало того конца?.. Да вот оно - у Щедрина одно, у Платонова - иное, впрочем, все одного корня. Как и нынешний домашний апокалипсис. И вот эта повторяемость концов, то есть неосуществленность ни одного из них, - то, что внушает исторический оптимизм. Какой-никакой. А ежели что оптимизму мешает, так это неизменная однородность начала.


Loading...

Почему лидер Каталонии отложил провозглашение независимости от Испании?
ЭКСТРЕННЫЙ СБОР НА ПРОТИВОРЕЦЕДИВНОЕ ЛЕЧЕНИЕ НЕЙРОБЛАСТОМЫ IV СТЕПЕНИ, ВЫСОКОЙ ГРУППЫ РИСКА!!! Мишаева Ксюша, 2.5г.