«Радость и страдания не зависят от уровня сигнала Wi-Fi»

Фото предоставлено издательством «АСТ»

Разговор с автором «Одиночества в Сети» Янушем Леоном Вишневским, выпустившим продолжение культового романа


Самый медийный писатель современной Польши, он же доктор информатики, наблюдавший становление интернета и участвовавший в нем, ворвался в литературу стремительно, став знаменитым уже после дебютного романа «Одиночество в Сети». Успех был настолько громким и кассовым, что первое время автор предпочитал не афишировать нового статуса перед коллегами, а чуть позже, когда книги стали выходить внушительными тиражами одна за другой, отшучивался: литература — любовница, наука — законная жена. Пару лет назад Януш Леон Вишневский вернулся в родной Гданьск после трех десятков лет работы в крупном научно-исследовательском институте Франкфурта-на-Майне. О долгожданном продолжении культового романа (летом в «АСТ» выходит «Одиночество в Сети — 2») и роли виртуальной реальности в нашей жизни писатель рассказал «Труду».

— Вы признавались, что первое «Одиночество...» написали почти случайно: надо было отвлечься от тягостных мыслей после расставания с любимой женщиной. Сиквел такой же непреднамеренный?

— И да и нет. Издатели жаждали продолжения романа-бестселлера, но все вроде было высказано в первой книге 18 лет назад. Разумеется, это время было занято другими замыслами, которые воплотились в романах «Любовница», «Повторение судьбы», «Бикини». Но в ноябре 2017-го, когда после 30 германских лет я перебирался обратно в Польшу, кто-то из читателей попросил подписать старую книгу. И вот в своем еще не обжитом доме в Гданьске я начал ее перечитывать. И вдруг понял, что сыну главной героини, рожденному после ее любовного приключения в Париже от неизвестного отца, теперь должно исполниться 20 лет. Меня словно молнией ударило: а если написать историю с его точки зрения? Юный, умный, чувствительный студент-компьютерщик знакомится с девушкой и влюбляется. Надя родилась в Гамбурге, она полька с русскими корнями — и она меняет жизнь этого мальчика...

Но книга не только об этом. Это история современного поколения и его виртуальной жизни в WhatsApp, Instаgram, Facebook. Я сравниваю эти мессенджеры с примитивным интернетом времен «Одиночества в Сети». А их любовь — с любовью их родителей. Информацию о том, как общается поколение Z, пришлось собирать из самых разных источников — даже из поездок на BlaBlaCar. А почему нет? Из жизни можно почерпнуть безграничное количество историй. И не все обязательно должны быть правдивы.

— Вашу реэмиграцию в Гданьск шутники трактуют так: любовница окончательно увела вас от законной половины: Писательство наконец-то перестало быть хобби?

— Поляки никогда не распаковывают всех своих чемоданов, так что я просто вернулся домой спустя 30 лет. Теперь здесь все по-другому, но это по-прежнему мой дом. А с Франкфуртом я не порвал: продолжаю разрабатывать научные проекты для моей корпорации. Что же касается хобби: Писательская работа — это не коллекционирование марок. Литература всегда была для меня параллельным миром наряду с научной деятельностью, а теперь наука идет параллельно с литературой. Мои институтские коллеги много лет понятия не имели о той, другой стороне моей натуры, мне казалось, творчество — очень личный вопрос. Но сейчас все они в курсе, что я автор книг, переведенных на 19 языков.

— Тема виртуального общения, стержневая в «Одиночестве в Сети», прослеживается и в других ваших романах — «На фейсбуке с сыном» и «Любовница». Хотя там она скорее лишь внешнее обстоятельство:

— Вы совершенно правы: мои книги вовсе не об интернете, по крайней мере те из них, которые можно назвать художественными. Но Сеть стала неотъемлемой частью жизни. Впервые я вышел в интернет в 1984-м. Символическая цифра, сразу вспоминаешь роман Джорджа Оруэлла, где, кстати, интернет был предсказан как средство связи с отдаленными мощными компьютерами, производящими вычисления. Я пользовался интернетом в тех же целях: когда работал над докторской диссертацией в Куинз-колледже, в городском университете Нью-Йорка, подключался из своего офиса в Куинсе к мощному процессору, расположенному в редакции газеты «Нью-Йорк Таймс» на Манхэттене. Была нам тогда доступна и электронная почта, но, поверьте, никому не приходило в голову отправлять по ней любовные послания. Социальных сетей вовсе не существовало. Тогда, в начале 1990-х, никто не верил, что в интернете можно будет читать газеты, посещать галереи или проводить дружеские вечеринки. Для меня он и до сих пор остается преж-де всего средством поиска и обмена информацией. Хотя публикую я эту информацию иногда лишь для одного человека — моей женщины, когда хочу сообщить ей, как скучаю по ней. Иногда это обращение к двум женщинам — моим дочерям, когда хочется выразить им свою любовь.

— Интернет порой до рискованных пределов снимает с человека тормоза. Как вы относитесь к сетевым движениям вроде #MeToo? Многих, особенно людей старшего поколения, душевный стриптиз коробит.

— Меня часто тоже, но конкретно насчет движения #MeToo не соглашусь с вами. Любой дурной поступок должен быть наказан. Тысячи преступлений остались безнаказанными, потому что мир о них так и не узнал. В этом смысле интернет многое изменил. В демократических политических системах существуют алгоритмы, позволяющие отделить ненаказанные проступки от несправедливых обвинений. И это я считаю очень важным.

— Другая особенность интернета в том, что он дает массу возможностей для сублимации, подмены реальной жизни...

— В психоанализе Фрейда сублимация — механизм самозащиты. Он заключается в переориентации с недостижимой цели на другую, ту, которой можно достичь. Для многих реальная жизнь слишком тяжела, вот они и заменяют ее виртуальной. Там гораздо проще скрыть, что ты неуспешен, ленив, беден, невежественен, тираничен. Интернет дает ощущение свободы. Но не надо этой иллюзии поддаваться: нет ничего фальшивее, чем поносить людей и общество, сидя в кресле перед монитором.

— Будто зараза, с нынешней пандемией ползут слухи-прогнозы: грядет всеобщее чипирование, за всеми будет следить невидимое око. Как к этому относиться?

— Наивные страхи! Да нас давным-давно чипировали, оцифровали и установили невидимую слежку — задолго до коронавируса. За нами уже десятилетиями следят в масштабах, схожих с оруэлловскими. Предположим, вас бросила девушка, вы впали в депрессию, пошли в аптеку, купили антидепрессанты и расплатились кредитной картой. Транзакция сохранится на сервере банка. Антидепрессанты вам выписал психиатр. Чтобы записаться на прием, вы позвонили ему со смартфона, а список ваших звонков хранится на сервере оператора. Дальше: антидепрессант не помог, и вы бессонной ночью идете в круглосуточный магазин за бутылкой водки, и эта транзакция снова сохраняется на сервере: Год спустя вы наконец оправляетесь от депрессии и идете на митинг, там попадаете на камеру видеонаблюдения, органы правопорядка исследуют серверы вашей кредитной организации, телефонного оператора и определяют, что вы — депрессивный алкоголик. И это клеймо теперь с вами надолго.

— Да, показательная картина. Верите, что вся жизнь может уйти в виртуал?

— Вариант возможен, но маловероятен. В истории человеческого рода случалось уже много пандемий. Некоторые из них возникали очень быстро, убивали кучу народа и столь же быстро исчезали. Возможно, большинство из них историки вовсе не заметили из-за локальности — не было самолетов, чтобы разносить болезнь по всему миру. Люди погибали, но жизнь продолжалась. Так же в итоге будет и на этот раз. В Питере снова откроется Эрмитаж, в Нью-Йорке — Метрополитен-музей, артисты Большого театра соберут аншлаг у себя дома и в Париже. Разница лишь в том, что на этот раз нам потребуется больше времени, чтобы вернуться к нормальной жизни. И в этом отчасти повинен интернет. Психологическая «пандемия» продлится гораздо дольше настоящей. Слишком много новостей и жутких картинок переполняют наш разум: Моя жизнь поделена на две равные части — без интернета и с ним. В обеих случались радостные события и трагедии. И могу точно вам сказать: сила радости и страдания не зависит от уровня сигнала Wi-Fi.

 



Что лучше: провести парад Победы без зрителей, как в Волгограде, или отменить его, как в Якутске?