19 октября 2017г.
МОСКВА 
5...7°C
ПРОБКИ
7
БАЛЛОВ
КУРСЫ   $ 57.57   € 67.93
НЕФТЬ  +1.73%   44.76

НЕБЕСНАЯ ПАМЯТЬ

Курбатов Валентин
Опубликовано 01:01 25 Июня 2003г.
Есть воспоминания, к которым "крадешься", будто боясь спугнуть их, будто выманивая у времени, норовящего припрятать их подальше...

А есть дни, куда довольно прийти по-хозяйски. Там все твое, только протяни руку - все на своих местах и ждет твоего внимания... И есть нежданные дары воспоминаний, когда позабытое вдруг вспыхивает, как в слепящем полотнище молнии...
... Это были два далеко отстоящих друг от друга дня 1988 года, когда мы с художником Юрием Ивановичем Селиверстовым ездили к Георгию Васильевичу Свиридову в подмосковное Дарьино, но теперь мне эти дни не развести - они обнялись в совершенное целое. Очевидно, дело в том, что во второй-то день и правда была гроза, и цыганская пляшущая кардиограмма молний хищно втянула и первый.
Юра уже толкнул калитку и замер, подняв руку, чтобы и я остановился. Окно было открыто, видна была прекрасная римская голова Георгия Васильевича. Он играл и - слышно было - пел все как будто одну фразу, окрашивая ее так и этак. Рука высоко взлетала над невидимыми клавишами и будто влекла голос вверх и держала там. Наверно, он слышал не свой мало мелодический стариковский голос, а чей-то небесный, который все это будет держать там, в синей высоте, куда улетала рука. Потом раздавался крик: "Эльза-а!" - и невидимая нам его жена Эльза Густавовна, вероятно, должна была подтверждать красоту этой небесной выси.
Они были вдвоем, одни, и нельзя было спугнуть этого чуда счастливой работы, этого нечаянно подсмотренного обыкновенного дня, когда таинство творчества так не таинственно, по-домашнему уютно и просто, как всякое другое вечернее стариковское дело. (Он потом напишет мне в блокнот эту фразу, которую пел тогда, - она была из есенинского цикла: "Зреет час Преображенья. Он придет, наш Светлый Гость".)
Увлеченный, он не видел нас, и мы по шажку, на цыпочках дошли до крыльца и посидели тихонько на ступеньках, слушая, как мелодия выпрастывается из вечера, шума сосен, темнеющего перед грозой неба и первых порывов ветра. Ветер и поднял Георгия Васильевича закрыть окно, и он увидел нас. И мы еще до грозы успели пройтись по дачному, засоренному песку. Он "попинывал" тяжелой палкой шишки и хоть слушал торопливый рассказ Юры о московских новостях, но видно было, что весь еще там, в медленно остывающей мелодии, как будто подметал ее "крошки", "убирал инструмент".
А как началась гроза - я пропустил, только уж вижу веранду, рассыпанные на столе ягоды и слышу задыхающийся торопливый голос Георгия Васильевича, его перескакивающую мысль, словно ему надо сказать все сразу одновременно - так много надумано им здесь, на этой неуютной казенной даче, где соседей смущает его рояль, мешающий им "отдыхать". Эльза Густавовна, слыша его волнение, предостерегающе кашляет из комнаты и время от времени хочет остановить его оттуда: "Ю-урочка-а!", но он только нетерпеливо дергает щекой и говорит, говорит...
Если бы, если бы Бог дал астафьевскую память, где ни один оттенок, ни одно слово не пропадали! Увы, у меня она совершенное решето, и я потом, воротясь, долго пытался что-то удержать, но, может, как раз из-за напряжения, из-за самого желания запомнить все утекало сквозь пальцы, и теперь мучает меня, как рассыпанная мозаика с потерянными фрагментами.
...А когда эта заметка уже была написана, вышли дневники Георгия Васильевича. И там все это есть. Но, может, для жизни дорог и след беседы, след устного движения мысли от сердца к сердцу...
- За музыку идет жесточайшая борьба именно сейчас (он сжимает кулаки и челюсти ) - вот так! Все на краю. У нас загроблена старая музыка, старообрядческая традиция, сметено коренное церковно-целостное знание, которое восхищало Владимира Федоровича Одоевского, изумлявшегося народу, который понимает музыкальную гармонию естественно, без материального изучения. Грозный вон как поощрял исследования музыки, не жалея жалованья дьякам-музыкантам, сам какие стихиры писал - понимал, чем дух народа держится...
- Мы в чужом с головы до ног, а надо бы на самое мутное время, чтобы устоять, учиться у гоголевского Хомы Брута - очертил круг и не выглядывай, потому что выглянешь - окаменеешь. Все хотим как лучше. Выходцы из Бессарабии братья Рубинштейны попали в лейпцигскую мендельсонову консерваторию - и вот на нашу голову и у нас такую же основали. Лист не зря смеялся, когда видел бездарного музыканта: вам непременно надо в консерваторию, знал, что рутина образования способна сначала изуродовать, а потом и вовсе истребить целомудрие (целостную мудрость) миропонимания. Сейчас два года в консерватории проходят историю зарубежной музыки и лишь потом, как придаток, русскую. Чего тут ждать!..
- Предание, предание свое романтическое надо держать в чистоте. Романтизм немецкой шеллинговой традиции был вообще очень плодотворен. А мы пошли за Мейербером, Оффенбахом - бульваризаторами романтизма и снизили его суть, заигрались. Мы забыли, что культура - это поучение, "оразумление" человека, как умный Аполлон Григорьев это звал, забыли, что здорова только естественная культура, из середины сердца выходящая, как русская песня, которая не стесняется того, что она "прикладная": одна - в дорогу, другая - в поле, третья - в хоровод, четвертая - в детскую...
- ... Вон в "Правде" пишут: "Иегуди Менухин гениально сыграл Баха". А зачем его играть гениально? Его надо играть, чтобы не Менухин, а Бах на первом месте стоял. "Гениальная третья симфония Малера..." А она только понахватана из библиотек, как для меня понахватано большинство наших нынешних интеллектуальных поэтических "гениев": немного Фет, немного Пастернак, немного - Мандельштам. Это жевано, как, помните, в детстве: бабы нажуют - и младенцу.
(И постояннее всего, настойчивее, неотступнее - о церкви, о Мусоргском...)
- Литератор Платон вышел из устного Сократа, как наша литература родилась из проповеди и поучения. Да и наша мысль - тоже. Вчера прочел замечательную статью Дмитрия Сергеевича Лихачева - он там среди великих русских мыслителей поминает Мусоргского и говорит, что это философ и он в одном ряду с Илларионом.
- Я думаю о Мусоргском постоянно. Эпиков у нас много. Есть эпическое у Корсакова, у Прокофьева, Шостаковича, Бородина. А вот трагик единственный - Мусоргский. И трагик такой силы, как Софокл, как Шекспир, - он, как никто, держит старую могучую тему смерти. В живописи у нас ему подобия нет, а в литературе - это Толстой и Достоевский вместе... Европейцы это угадывали. Дебюсси у него учился. Он приезжал учить детей фон Мекк, которая звала его "мой маленький Бюсси - он ведь "де" присобачил себе самовольно, как Бальзак. Он ненавидел Чайковского и не мог наслушаться Мусоргского и увез с собой клавир "Бориса".
- По существу, настоящей трагедии, кажется, в русской литературе не было. И ее функции взяла на себя музыка. "Бориса" написал Пушкин, но трагедией его сделал Мусоргский. Он не только художник рушащихся царств. Он - художник православия, уверенно доказывающий, что со смертью христианства падет мир. У Вагнера это гибель богов в воде, у Мусоргского - в огне. Он не видел смысла мира без Бога. И его театр для лучших верующих - это ведь именно молитва, это насквозь религиозное явление в светской форме, в отличие от Стравинского, у которого наоборот - светское в форме религиозного. Когда церковь истеатралилась, Мусоргский сделал церковью театр - послушайте-ка его молитвы в "Хованщине", в "Борисе". Даже и речитатив у него - это не речитатив от арии до арии, как у Верди, он у него церковен, необыкновенно важен, если помнить важность в церковном разумении. Кажется, в музыке - это величайшее религиозное сознание в том, еще святорусском смысле, как оно держалось до раскола. Последним это хранил Рахманинов, берег распевы, но у него уж тоже при мощной "Всенощной" "ослабленная" "Литургия". Блок не зря спорил с Волынским о понимании природы разными культурами, утверждая, что оно самое русское - целостное, евангельское, детское. От этого сгорают. И не зря, Юра (он обнял Селиверстова), у вашего Мусоргского эта чудная свеча на месте сердца. Это подлинно убывающая жизнь, но убывающая светом, а не тьмой - Мусоргский так страшно заглянул в человека, что его испуганно постарались отодвинуть в тень - тогда, а сегодня норовят извести на трактовки и честолюбие "вариантов" - кто неожиданнее...
- А у меня, кажется, останется "Метель". Тут надо довериться народному чутью. Меня это обижает, но что сделаешь...
- Нельзя, нельзя уступать в борьбе ясного и выработанного старого с неопределенным и опустошенным новым. Нельзя поддаваться мелкому, которое хочет казаться единственным. Палец протянешь - и сразу в балагане, а там они бойчее и ловчее нас. В борьбе за музыку надо устоять, хоть сейчас время не для искусства, оно для "Огонька", для черни, которая торопится разлиться и позанять собой все, пока жизнь не опомнилась...
...Гроза нагремелась и ушла. Пора было уезжать. Кажется, мы всю дорогу молчали. Я не знаю, о чем думал Юра. А у меня что-то вертелась на уме наша "всемирная отзывчивость", и я ей не радовался. Сам-то вот и Пруста почитаю, и Казакова, Павича и Астафьева, Маркеса и Маканина, и вроде все в свой час по сердцу и во все небо, все вроде твои и всяк поровну важен. А послушаешь вот так, на веранде, под тревожное перемигивание молний властную речь прямо живущего человека и невольно сконфузишься, догадавшись, что твоя "отзывчивость" часто только другое имя лени, боязнь твоя глядеть на свое, как на солнце, пока от света не заболят глаза. А смел бы всяк так глядеть - и разве мы были бы там, где есть?..
Вот уже скоро полтора десятка лет нет Юрия Ивановича Селиверстова. Молодой, он ушел раньше Георгия Васильевича. Пять лет нет и самого Георгия Васильевича. Но душа его все доглядывает последние земные пути и даже оттуда не оставляет своей работы собирания русского человека, окликая нашу память.


Loading...

Почему лидер Каталонии отложил провозглашение независимости от Испании?
ЭКСТРЕННЫЙ СБОР НА ПРОТИВОРЕЦЕДИВНОЕ ЛЕЧЕНИЕ НЕЙРОБЛАСТОМЫ IV СТЕПЕНИ, ВЫСОКОЙ ГРУППЫ РИСКА!!! Мишаева Ксюша, 2.5г.