03 декабря 2016г.
МОСКВА 
-5...-7°C
ПРОБКИ
1
БАЛЛ
КУРСЫ   $ 64.15   € 68.47
НЕФТЬ  +1.73%   44.76

ЧОНКИН СТАЛ "ПЕРЕМЕЩЕННЫМ ЛИЦОМ"

Заозерская Анжелика
Статья «ЧОНКИН СТАЛ "ПЕРЕМЕЩЕННЫМ ЛИЦОМ"»
из номера 174 за 26 Сентября 2007г.
Опубликовано 01:01 26 Сентября 2007г.
Сегодня у писателя Владимира Войновича юбилей - 75 лет. К этой дате он сам себе сделал подарок - написал третью книгу о похождениях солдата Ивана Чонкина "Перемещенное лицо", которая только что вышла в свет. Писатель привык сам себе делать подарки, потому что жизнь его не баловала. Он пережил изгнание из страны, жизнь на чужбине, смерть любимой жены, уход из жизни близкой подруги поэтессы Татьяны Бек. Но время лечит самые тяжелые раны - приходит новая любовь, которая возрождает к жизни и творчеству...

- Владимир Николаевич, выходя на сцену, вы начинаете размахивать руками. Говорят, эта привычка характеризует открытых, искренних людей, которым нечего скрывать...
- Люди с чистой совестью, как правило, в нашем мире долго не живут. Потому что не умеют, а может, просто не хотят защищаться. Бытует мнение, что истинные аристократы духа никогда не отвоевывают себе место под солнцем. Но я считаю, что с помощью юмора, а иногда и хитрости защищаться от злых людей все-таки нужно, иначе тебя безжалостно уничтожат.
В свое время на меня было заведено три персональных дела, мне отключили дома телефон, за мной установили слежку, выгнали из Союза писателей. В таком кошмаре я жил целых семь лет, пока не уехал на Запад. Помню, ко мне неоднократно наведывался участковый милиционер по имени Иван Стрельников - кого-кого, а его я никогда не забуду. Однажды он заявляется ко мне и с порога спрашивает: "А где вы работаете, на что живете?" Когда услышал ответ, что я пишу повести, за которые получаю деньги, он мне ехидненько так говорит: "Но ведь из писателей-то вас исключили?" Тогда я ему объясняю: "А Льва Толстого даже из церкви исключили, после чего писателем он быть не перестал".
Разумеется, мои речи милиционер слушать не стал, а потребовал от меня справку с указанием места работы. Я ему показал документ, что являюсь академиком Баварской академии искусств. Но через год этот самый Иван Стрельников опять ко мне приходит и говорит: "У нас начальник сменился, поэтому нужна новая справка". Я его спокойно спрашиваю: "Случайно, советская власть не сменилась?" И уже разозлившись, что называется, в лоб ему заявляю: "Хотите, я пойду работать в дворники, буду мести улицы?" А сам думаю: "Вот устроят меня дворником, я надену большой фартук, возьму метлу и созову пресс-конференцию для иностранных журналистов (мои произведения уже печатали на Западе и переводили на другие языки). В те годы я мог защищаться только таким, увы, негероическим способом.
- Значит, как и поэту Бродскому, вам "шили" тунеядство? Как-то однотипно действовала дубина советской цензуры в годы застоя...
- У Бродского, при всем моем к нему уважении, не было такой биографии, как у меня. Ведь прежде чем стать писателем, я успел поработать пастухом, потрудился слесарем, плотником и даже умудрился переложить все шпалы от Москвы до Раменского, вкалывая на железной дороге. Впоследствии богатый жизненный опыт сослужил мне добрую службу. Если бы я не жил в деревне и не служил в армии, то не смог бы написать "Чонкина". Хотя, когда моя первая повесть вышла в свет, один возмущенный критик написал в журнале "Юность": "Интересно, а служил ли Войнович в армии или увильнул?"
- Спрошу в стилистике этого критика: интересно, а есть ли у Войновича диплом об окончании Литературного института или он и тут увильнул?
- Когда я впервые приехал в Москву, за спиной у меня была армия и пять классов образования. Меня не приняли в Литературный институт - и правильно сделали, но я с упорством провинциала лез в писатели. Никогда не забуду, как сдавал экзамен по литературе в Педагогический институт, который, к счастью, смог окончить. Так вот, будущий писатель Войнович "Маленькие трагедии" Пушкина перепутал с "Повестями Белкина". Более того, "Барышню-крестьянку" обозвал "Машей-резвушкой". Но писал я всегда грамотно, хотя ни одного правила не знал. Из своего невежества я выбирался с большим трудом, выдавливая его по капле в течение всей жизни.
- В "Шапке" вы сатирически описали писательскую кухню и всю малоприятную возню, которая происходила в вашей среде. Кстати, от одного писателя я слышала, что критики и поэты - весьма завистливые люди, тогда как прозаики более терпимы к чужому успеху...
- Среди моих самых близких друзей были и есть как раз поэты - Татьяна Бек, Булат Окуджава, Наум Коржавин, Белла Ахмадулина... В те семь лет опалы от меня многие отвернулись, но не они. Когда я жил в изоляции в Германии, ко мне приезжали многие друзья-поэты, в том числе и Окуджава. Я был так тронут вниманием своих друзей, что даже сам взялся сочинять стишки. Разумеется, стихами я баловался и раньше, в молодости, а когда стал прозаиком, 25 лет не вспоминал о ямбах и хореях. Сейчас, бывает, что-нибудь рифмую, но как бы в шутку. Признаюсь, я дожил до момента, когда начал писать мемуары. Причем вспоминаю такую древность: как в поисках заработка колесил по стране, как жил в рабочем общежитии, как обивал пороги редакций, что даже самому порой становится страшно за свою злую память.
- А может, воспоминания о молодости связаны не с возрастом, а с ностальгией по Москве? В последние годы своей жизни Иван Тургенев писал воспоминания о прошлом потому, что в Париже тосковал по Родине.
- Мне все равно где писать - в самолете, в Переделкине или за рабочим столом в Германии. Я не принадлежу к мученикам эмиграции. Германия почти не потребовала от меня никаких жертв и уступок. Напротив, мне было просто приспособиться к западному образу жизни. Меня сначала удивляло, что за границей, особенно в Америке, даже трагические события они стараются смягчить чем-то приятным. Например: "Нам не оставалось ничего другого, как поместить бабушку в сумасшедший дом, но зато там такие замечательные врачи". Или: "Майкл выбросился из окна насмерть, но на его похороны приехало много родственников, было столько цветов". Так что посмеяться в любой стране есть над чем и над кем.
Что же касается публикации моих произведений, то повесть о Чонкине регулярно переиздается в Америке, Германии, Голландии... А вот антиутопия "Москва - 2042" не имела такого успеха на Западе. Думаю, многие реалии нашей жизни им просто незнакомы.
- Может, раскроете прототип вашего Гениалиссимуса в романе "Москва - 2042"?
- Я убежден, что человеческие характеры не меняются - и в этом залог бессмертия нашей литературы. Например, когда я читаю про Обломова, мне кажется, что это написано про меня. Черты Гениалиссимуса можно найти и у Горбачева, и у Ельцина, и у Путина. Мой Гениалисиссимус - молодой энергичный руководитель, генерал КГБ, участник августовской революции, легкий на подъем и свободно говорящий по-немецки. Хотя Путина еще не было в большой политике, когда я писал "Москву".
- А Сим Симыч Карнавалов случайно не перестал быть Александром Исаевичем Солженицыным?
- Я считаю Александра Солженицына великим писателем, но мне не нравится фанатизм и идолопоклонство ни в каких проявлениях. Очень верно сказал Александр Галич: "Не бойтесь пекла и ада, а бойтесь единственно только того, кто скажет: "Я знаю, как надо". Но он-то, Солженицын, уверен в том, что знает, как надо жить. А я не знаю, как надо жить, поэтому и пишу в надежде найти ответ на этот мучительный вопрос.
- За книгу "Двести лет вместе" некоторые упрекали Солженицына в антисемитизме. Не за это ли обиделся на нобелевского лауреата Владимир Войнович?
- В Германии действует закон, карающий за любые проявления антисемитизма. Совсем недавно я стал свидетелем одной сцены, когда этнический немец, кажется, из Румынии, сказал одному еврею: "Ехал бы ты в свой Израиль, Германия - для немцев". Этот разговор услышал администратор гостиницы и тут же сказал: "Быстро извинитесь перед этим господином, или я сейчас же позвоню в милицию, и тогда вас посадят в тюрьму на три года". Если бы подобный закон был принят в России, то никто бы не посмел обижать ни евреев, ни кавказцев, ни других людей с "сомнительным" цветом кожи или "неправильным" разрезом глаз.
- В своей недавней книге "Монументальная пропаганда" вы говорите о том, что "в процессе истории человечество неизбежно черствеет". Неужели все и впрямь так печально?
- И отдельный человек в течение жизни становится более черствым и равнодушным. Когда видишь вокруг себя столько жестокости и несправедливости, то невольно станешь сухарем. И только любовь возвращает к чувствам, к творчеству, к состраданию. Свою третью книгу об Иване Чонкине "Перемещенное лицо" я посвятил дорогой для меня женщине - Светлане, которая вернула меня к жизни из мрака отчаяния. В этой книге, как мне кажется, очень много любви, а не злой сатиры. Надеюсь, она понравится моим постоянным читателям.


Loading...



В ГД внесли законопроект о декриминализации побоев родственников