04 декабря 2016г.
МОСКВА 
-6...-8°C
ПРОБКИ
1
БАЛЛ
КУРСЫ   $ 64.15   € 68.47
НЕФТЬ  +1.73%   44.76

ПОСЛЕДНИЙ ТРИУМФ ЧЕХОВА

Смирнов Александр
Опубликовано 01:01 28 Января 2004г.
"Вишневый сад" закончен 12 октября 1903 года - жить Чехову оставалось еще 260 дней. Точного срока он, разумеется, не знает, но знает, вернее, чувствует другое. "...Я как литератор уже отжил", - пишет он жене. Чувствует, да, но смириться не может. В день, когда пьеса была отправлена в Москву - а это произошло 14 октября, - в пространном письме, к которому в специальном конвертике прикладывался список действующих лиц и будущих исполнителей, он в явно приподнятом настроении сообщает Ольге Леонардовне: "Завтра сажусь писать рассказ".

Но ни завтра, ни послезавтра и вообще никогда больше он ни за рассказ, ни за пьесу так и не сядет. Во всяком случае, в архиве - а свой архив Чехов содержал образцово - никаких незаконченных произведений, относящихся к последним 260 дням его жизни, не обнаружено. Есть кое-что из старого, но новых - нет.
Единственное, на что хватает сил, - это письма. Их он пишет практически ежедневно, нередко по два в день, и в них коротко, мимоходом, сообщает о своем здоровье, которое, если судить по этим письмам, постоянно улучшается. Правда, окружающие не замечают этого.
Сохранился карандашный, сделанный в один присест портрет Чехова, относящийся к этому как раз периоду - на нем изображен больной, безмерно усталый, обреченный человек.
Автор портрета - Николай Захарович Панов, которому, по странному совпадению, судьба отвела такой же жизненный срок, как и Чехову. Вернувшись после сеанса к себе, Панов сел и записал по горячим следам свои впечатления.
"Вся поза, наклон головы, осторожные движения исхудалых рук - все говорит о том, что человек прислушивается к себе, к своим мыслям и к тому... к чему здоровый не прислушивается, - к какой-то новой работе внутри, новой, подозрительной жизни, отвлекающей внимание от привычной мысли".
Приглашая накануне художника к себе, Чехов произнес "голосом, ушедшим вглубь, без звука": "Я буду думать, а вы порисуйте". Думать о чем? Вряд ли о будущих произведениях... Последнее время близкие все чаще и чаще замечали эту отрешенность, и она пугала их, пугала даже больше, чем болезнь. "Не замыкайся, не уходи в себя", - умоляет его жена.
Ялту он называл своей "теплой сибирью" - сибирью в том смысле, в каком употребляют это слово, когда говорят о наказании, о принудительном поселении. О ссылке... Да-да, именно в ссылке и ощущал он себя здесь и все рвался, рвался в Москву. "Выпиши меня отсюда", - умоляет он жену чуть ли не в каждом письме. Почему - выпиши? А потому что между ними была договоренность, что он приедет в Москву лишь после ее разрешения, которое, в свою очередь, зависело от московской погоды. От того, как скоро установится хотя бы легкий морозец. "Если я не еду до сих пор в Москву, - писал он Станиславскому, уже вовсю работающему над постановкой "Вишневого сада", - то виновата в этом Ольга. Мы условились, что я не приеду, пока она меня не выпишет".
Станиславский, как может, успокаивает его. "Вы пишете, что Ваш приезд зависит от Ольги Леонардовны. К сожалению, она права, что не выписывает Вас. Погода ужасная. То снег выпадет, то стаивает. Мостовые изрыты. Грязь, вонь. Поскорее бы морозы".
Сначала с ним была сестра, преданнейшая Мария Павловна, которая, по словам доктора Альтшуллера, наблюдавшего Чехова в Ялте, "была готова бросить службу в Москве и совсем переехать в Ялту, но после его женитьбы по психологическим причинам это отпало. Антон Павлович, - продолжает доктор, - повенчался с Ольгой Леонардовной Книппер в мае 1901 года, никого не предупредив. С этого времени и условия его жизни резко изменились".
Изменились к лучшему или к худшему? "Как врач, лечивший Чехова, и исключительно с врачебной точки зрения, я должен сказать, что изменения эти, к сожалению, не могли способствовавать ни лечению, ни улучшению его здоровья... Его несчастьем стало счастье, выпавшее на его долю к концу жизни и оказавшееся непосильным для него: Художественный театр и женитьба".
Сказано предельно корректно, но достаточно определенно. Ну, ладно, Художественный театр - это понятно: напряженная, почти непосильная работа над пьесой, которую театру не терпелось заполучить, волнения, связанные с распределением ролей, репетиции, но отчего же несчастьем стала женитьба? Альтшуллер явно дает понять, что считает этот брак неудачным, считает, что он ускорил смерть Чехова, и тут он не одинок.
По всем человеческим меркам, жена, настоящая жена, должна быть рядом с мужем, когда он болеет. Когда он так болеет. Это понимали все, в том числе - и даже, может быть, в первую очередь - сама Ольга Леонардовна. Она прямо пишет ему об этом в своих письмах к нему, осыпает себя упреками. "Боже мой, как я глубоко виновата перед тобой. Я так нежно понимаю тебя и поступаю как дворник".
В другом письме, к Альтшуллеру, она прямо признается: "Я все-таки думала, что здоровье Антона Павловича в лучшем состоянии, чем оно есть, и думала, что ему возможно будет провести хотя бы три зимних месяца в Москве". Ошиблась, стало быть? Жалеет? Но что сделано, то сделано, и она, ведущая актриса лучшего театра России, готова бросить сцену, поселиться с мужем в спасительной для него Ялте, но тут категорически против он.
Он вообще не мог принять жертвы от кого бы то ни было. Не только от жены - даже от матери, так самозабвенно любившей его. Уж она-то готова была жить с ним где угодно и сколько угодно; она и жила с ним в ту последнюю ялтинскую осень - страшную осень! - жила до тех пор, пока он не заставил ее уехать. Встревоженная Ольга Леонардовна решила, что они поссорились, но Чехов решительно опроверг это. "Ты ошибаешься в своем предположении, с матерью я не ссорился. Мне было больно смотреть на нее, как она тосковала, и я настоял, чтобы она уехала - вот и все. Она не крымская жительница".
Теперь он остался совсем один - тоже житель отнюдь не крымский. Даже погода - а вторая половина ноября стояла в Ялте теплая и сухая, в отличие от слякотной московской, - совсем не радовала его. Об одном, только об одном все его мысли. "Скорей, скорей вызывай меня к себе в Москву, - с мольбою обращается Чехов к жене. - Здесь и ясно, и тепло, но я ведь уже развращен, этих прелестей оценить не могу по достоинству, мне нужны московские слякоть и непогода; без театра и без литературы я уже не могу".
И в тот же день - сестре Марии Павловне: "Приеду, как только позовут телеграммой".
Телеграмма пришла через неделю, в субботу 29 ноября: "Морозит. Поговори Альтшуллером и выезжай".
Разговор с Альтшуллером был тяжелым - тот "умолял не губить себя, не ездить в Москву", но пациент лишь улыбался в ответ: билет на пароход до Севастополя, откуда отправлялись поезда в Москву, был уже заказан. "Выезжаю вторник", - телеграфировал он жене. Всего два слова, даже без подписи... А в среду в хронике "Крымского курьера" появилась коротенькая заметка: "Вчера утром на пароходе Русского общества пароходства и торговли "Цесаревич Георгий" уехал в Севастополь А.П. Чехов для следования оттуда в Москву".
Когда он приехал, репетиции "Вишневого сада" были в самом разгаре. Сперва Чехов присутствовал на них регулярно, практически на каждой; устраивался где-нибудь в глубине зала и внимательно следил за происходящим на сцене, изредка делая незначительные замечания. От пространных суждений воздерживался, хотя не нравилось ему многое. Позже, уже после премьеры, он признается в сердцах, что Станиславский "сгубил" его пьесу, и прибавит обреченно: ну, да ладно... В каких-то вещах он был фаталистом. Вот и на репетиции вскоре перестал ходить, вообще редко покидал дом - отчасти, может быть, из-за того, что квартира, которую сняла Ольга Леонардовна, располагалась на третьем этаже, а лифта, именуемого тогда подъемной машиной, не было. "Полчаса требовалось ему, чтобы взобраться к себе, - напишет позже, уже после смерти Чехова, Гарин-Михайловский. - Он снимал шубу, делал два шага, останавливался и дышал, дышал".
Но раз он не просто покинул дом, а покинул надолго и оказался довольно далеко от него. На кладбище... Но не из-за любви к кладбищам, как утверждал его товарищ по университету, московский профессор Григорий Иванович Россолимо, а потому, что хоронили их однокурсника Алтухова.
"На отпевании, - вспоминал Россолимо, - меня взял за локоть Чехов... Он очень изменился за последние полгода: похудел, пожелтел, и лицо покрылось множеством мелких морщин". Тем не менее тихонько, "нежным баском", подпевал хору, а после "шутил на тему о том, кто из нас двоих раньше последует за Алтуховым".
Раньше последовал он... Причем в том же возрасте, в каком умер Алтухов. Профессор Россолимо, крупный невропатолог, уже тогда понял это. Или, лучше сказать, не понял, а разглядел. Да и мудрено было не разглядеть. Другой доктор, Викентий Вересаев, он же писатель, еще весной заметил на его лице "темную тень обреченности". С тех пор она чеховского лица не покидала, но особенно явственно проступила в день премьеры "Вишневого сада", которая состоялась ровно через месяц после похорон Алтухова, в субботу 17 января. (По новому стилю - 29-го).
Все московские газеты в этот день напечатали сообщения о предстоящем событии, которое, как писали "Новости дня", "далеко выходит из рамок театрального торжества". И прогнозировали, что "оно обратится в литературный праздник". По слухам, которые газеты с энтузиазмом повторяли, готовилось "грандиозное чествование". Вопреки воле Чехова, неоднократно высказываемой им, решили, воспользовавшись премьерой и тем, что она совпала с днем рождения автора, отметить 25-летие его творческой деятельности.
На самом деле никакого 25-летия не было. Если вести отсчет с первой достоверной публикации (специалисты практически единодушны в том, что Чехов и прежде печатал свои мелочи под различными псевдонимами), то оно должно было прийтись на март 1905 года. Но все вокруг словно бы чувствовали, что до этого времени ему не дожить, и спешили проститься с писателем.
В зале были Горький и Рахманинов, Андрей Белый и Шаляпин, который выступил на ужине после спектакля с обращенной к "юбиляру" речью, - вообще вся, как принято говорить в таких случаях, театральная и литературная Москва. Много подарков, причем преподносили в основном старинные вещи, над чем Чехов впоследствии иронизировал, много выступлений, зачастую довольно пространных, а еще приветственные адреса, а еще телеграммы, и все это автор, которого привезли в театр лишь к концу третьего действия и который едва держался на ногах, выслушивал стоя.
Кто-то сердобольно выкрикнул из зала, чтобы он сел, но сесть было не на что, да и Чехов, воплощение деликатности, не согласился бы на это. Лишь горбился да покашливал, "мертвенно бледный и худой", как напишет после Станиславский, признавший, что "юбилей вышел торжественным, но... оставил тяжелое впечатление. От него отдавало похоронами".
А еще он признал, что спектакль получился средненьким. Но ведь чествовали не спектакль, не режиссера и не актеров - чествовали Чехова: когда он вышел на сцену после третьего действия, весь зал встал как один человек.
Не чествовали - прощались... Тот же Станиславский скажет, что у него "было тоскливо на душе", но это у него, это у других участников спектакля, это у безмолвно, почти траурно притихшего зала, а у того, с кем прощались? Что было на душе у того, кто, еще живой, присутствовал на собственных похоронах?
Без малого десять лет назад, весной 1894 года, у него было подобное состояние - Чехов описал его в одном из писем. "...На днях едва не упал, и мне минуту казалось, что я умираю: хожу с соседом-князем по аллее, разговариваю - вдруг в груди что-то обрывается, чувство теплоты и тесноты, в ушах шум, я вспоминаю, что у меня подолгу бывают перебои сердца - значит, недаром, думаю; быстро иду к террасе, на которой сидят гости, и одна мысль: как-то неловко падать и умирать при чужих".
Не упал... Не умер... Дождался-таки, стоя на подгибающихся ногах, когда занавес, наконец, опустился, и тут его с одной стороны подхватил Горький, с другой - Миролюбов, отвели в уборную Качалова, хотели уложить на диван, но Чехов упорствовал и, лишь когда остались вдвоем с Качаловым, произнес: "А я в самом деле прилягу с вашего разрешения". Однако когда начался четвертый акт, поднялся. "Пойдем, посмотрим, как "мои" будут расставаться с "Вишневым садом", послушаем, как начнут рубить деревья".
Невольно приходит на ум, что похожие звуки раздаются, когда заколачивают крышку гроба... А чем еще могло венчаться подобное действо, по внешнему виду столь триумфальное? Да, триумф был, но, пожалуй, это самый трагический триумф в истории русского театра.


Loading...



В ГД внесли законопроект о декриминализации побоев родственников