18 октября 2017г.
МОСКВА 
12...14°C
ПРОБКИ
5
БАЛЛОВ
КУРСЫ   $ 57.34   € 67.46
НЕФТЬ  +1.73%   44.76

ПОЛЕНОВСКИЕ АЛЛЕИ

Когда умирает выдающийся человек, образуется лакуна, которую при нашем нравственном мелководье бывает нечем восполнить. Год назад скончался Федор Дмитриевич Поленов - внук выдающегося художника, писатель, культуролог, общественный деятель, бессменный директор легендарного поленовского музея-заповедника, что на Оке. И ощущение пустоты не проходит.Мало, слишком мало в наши дни людей такого калибра, выправки и породы. Облик офицера и интеллигента разом, добросовестность, трудолюбие, скромность и чувство юмора.В личности Поленова славным образом сопрягались аристократизм и разночинство; вся его деятельность и поведение - бескорыстное служение, значительность, благородство....Минувшим октябрем я вновь - после долгой паузы - побывал в Поленове. Там теперь директорствует вдова Федора Дмитриевича Наталья Николаевна Грамолина, замечательный знаток музейного дела.С дочерью Поленова, тоже Натальей, мы побывали в Бехове, на "родовом" поленовском кладбище, и помолчали возле ставшего уже темнеть от времени могильного креста Федора Дмитриевича. Я попросил Наташу письменно что-нибудь рассказатьоб отце - к годовщине его кончины.А сам теми же днями написал стихотворение "Перевозчик".Юрий КУБЛАНОВСКИЙ.

Несправедлива жизнь! Кажется, чего стоит просто сказать: "Я очень люблю тебя, я горжусь тем, что мы - это мы, что у нас есть Поленово, что если сейчас все не совсем так, как тебе хотелось бы, то это - временно, ведь я все понимаю, я очень хочу быть достойной тебя, я постараюсь все для этого сделать". Простые, но самые нужные ему слова, слова, которые он ждал всю жизнь, слова, которые по малодушию, из-за глупого, идущего от молодости опасения высокопарности я так и не сказала.
Самое трудное - это писать про свою семью, про самых близких, тем более ушедших. Слезы наворачиваются на глаза, вспоминаются трогательные, родные моменты, прожитые вместе: прозрачный дым самовара, растапливаемого шишками, колышки, которыми помечали юные ростки елок, высаживаемых в парке, первые минуты Нового года: все целуют друг друга, поздравляют, на столе - старый голландский фаянсовый сервиз с героями басен Лафонтена, под елкой, в старой корзине завернутые подарки. Благодаря отцу атмосфера нашего дома, несмотря на постоянное присутствие в нем молодых и современных людей, детей друзей и учеников московской школы имени Поленова, всегда сохраняла какое-то "старорежимное" обаяние, напоминающее уклад усадьбы XIX века...
Мой отец никогда не водил меня в цирк по выходным, не катал на плечах, не покупал мороженого, да и не было ничего подобного у нас в Поленове. Зато часов в пять утра он как-то взял меня на сенокос в Тарусу, мы ехали на грузовике, я, маленькая, называла всех косцов, музейных рабочих, просто по именам, а отец сердился и все повторял: "Что за барские замашки?". В другой раз мы стреляли сов в парке. Услышав крик совы, отец выходил из себя. Он их просто ненавидел, чувствовал в этих птицах метафизическую угрозу, говорил: "Раз совы опять вернулись - это к беде". Крик сов всю жизнь напоминал ему ночь внезапного ареста его родителей в 1937 году, когда птицы почему-то кричали особенно громко, истошно.
Тяжелая судьба музея-усадьбы очень сильно отразилась на отце: он многого боялся и был суеверен. Присказки типа "хорошо бы дожить" или "только бы ничего не случилось" постоянно присутствовали в его разговоре даже в самые благостные минуты. Он мало спал ночью, ходил по аллеям парка или сидел и курил часами на лавочке возле Большого дома-музея. Но мрачности в его характере не было никакой. Я всегда чувствовала его ласку и заботу обо мне, тревогу за внуков, которые каждый его приезд получали какой-то подарок из его дипломата - "волшебного чемодана", откуда появлялась на свет очередная игрушечная машинка.
Он приносил мне ежиков, отловленных в парке, всех их звали Васьками, жили они в коробке у меня под кроватью, скреблись там, потом сбегали. Жил у нас и кролик по кличке Консо (Конституция Советская), и свинья Феня, и кошка Кисмет (судьба, по-турецки), и много собак. Мы вместе топили печи и таскали дрова, пилили, косили, вечером он помогал мне седлать лошадь, отпускал на час-полтора покататься. Я, конечно, приезжала часа через три, предварительно прокатив половину местных ребят, а когда, приблизившись к усадьбе, замечала в сумерках фигуру отца, ищущего меня в лесу, я пряталась от страха, хотя никогда в жизни он не поднял на меня ни руку, ни голос.
Эти поленовские сумерки, мерцающие звезды, длинные тени от сосен скрещиваются и делают аллеи нереально длинными. Стук падающих яблок или треск коростели, завывание ветра или мелодия крупных капель дождя по крыше - вспоминаю все это, и мне кажется, что я выросла на другой планете.
Отец ночевал всегда в "Аббатстве", мастерской художника рядом с музеем, на втором этаже. Там, на чердаке, находилась самая лучшая комната нашего музея - костюмерная поленовского театра. В любой момент я могла прийти и мерить костюмы принцессы "Двенадцати месяцев", злых волшебниц и маленьких трубадуров. Он смеялся, глядя на меня, водил в башенку "Аббатства", показывал голубиные гнезда с птенцами и летучих мышей. Когда мне было лет семь, он на слух заставлял меня выучить "Двух гренадеров" Гете и "Воздушный корабль" Лермонтова, всегда называл меня именем Сямчик, водил за руку на всякие сборища, показывал знакомым: "Это моя юная дочь!", между тем как в школе при его появлении ровесники толкали меня и шептали испуганно: "Твой дедушка идет..."
Он боготворил маму. Наверное, просто не было дня, когда я бы не услышала слов: "Наша мамочка самая лучшая". Из Москвы раз пять-шесть в день раздавались звонки: "Как у вас дела?", и всегда он подробно рассказывал ей о своих и просил совета. Это называлось "устроить брифинг". Он просто обожал свою тещу, мою бабушку, они жили в Крылатском душа в душу, он каждый день покупал ей какие-то вкусные вещи. Дарил что-то. Отец очень страдал из-за разлуки со своим сыном, моим сводным братом Левой, писал ему письма, правда, порой не отправлял их, а Левина фотография всю жизнь висела на стене напротив его рабочего стола в "Аббатстве".
Он очень любил своих друзей, сослуживцев, одноклассников; в доме собиралось столько народу, что спали вповалку, выпивали, пели песни: "Не бродяги, не пропойцы... ", "Живет моя отрада... ", иногда даже танцевали под граммофон. Зимой он запрягал лошадь в сани и катал всех по парку, причем любимым развлечением было на крутом повороте вытряхнуть всех из саней в сугроб. Потом дома ставился самовар, топили его шишками, разжигался с одной спички камин, читались стихи: "Жизнь моя, иль ты приснилась мне...", а любимой присказкой его была: "Ой-ой-ой, грехи наши тяжкие"
Мы почти не говорили, чаще молчали, он не рассказывал мне о тех вещах, что сам пережил, о том, что я знаю теперь из биографий и поленовских архивов. Я сердилась на него, он меня прощал и любил. В этом жестокость и непримиримость молодости, в этом, в сущности, нет ошибки - это жизнь. Глупо, наверное, но очень хочется встать на высоком беховском холме, именно сейчас, на излете золотой осени, когда в сердце тоска и воздух уже пахнет заморозками, посмотреть на этот вечный, теперь не работающий карьер на другом берегу, как шрам, изуродовавший окрестность, на серую Оку, на облетающий лес и сказать громко то, что так нужно было сказать раньше, всего год назад: "Прости! Мы постараемся сделать так, чтобы тебе никогда не было за нас стыдно!"
ПЕРЕВОЗЧИК
Н.Грамолиной
Не на русскую душу доносчиком,
лучше стану судьбе вопреки
с поседевшим лицом перевозчиком
у безлюдной излуки Оки.
Кулаки побелеют от сжатия
рукоятей весла и весла.
Если правду, пока демократия,
жизнь меня хорошо потрясла.
Ив клубление зыбко-прощальное,
и дубки на другом берегу -
будто вдовый кольцо обручальное,
очертания их сберегу.
Чтобы в час убывания с белого
света, ставшего меркнуть в окне,
частью именно этого целого
на мгновение сделаться мне...


Loading...

Почему лидер Каталонии отложил провозглашение независимости от Испании?
ЭКСТРЕННЫЙ СБОР НА ПРОТИВОРЕЦЕДИВНОЕ ЛЕЧЕНИЕ НЕЙРОБЛАСТОМЫ IV СТЕПЕНИ, ВЫСОКОЙ ГРУППЫ РИСКА!!! Мишаева Ксюша, 2.5г.