05 декабря 2016г.
МОСКВА 
-6...-8°C
ПРОБКИ
1
БАЛЛ
КУРСЫ   $ 64.15   € 68.47
НЕФТЬ  +1.73%   44.76

ЭКСТРЕМАЛЬНЫЙ ДОКТОР

Сухая Светлана
Опубликовано 01:01 31 Октября 2002г.
Всем, кто давно знает и любит удивительного детского доктора Леонида Михайловича Рошаля (а людей таких множество), было очень страшно за него. Конечно, были еще и восхищение его мужеством, и гордость, но прежде всего - мучительный страх: вот он на экране, опять заходит в здание, начиненное взрывчаткой... Выразить это при личной встрече трудно - не любит доктор высоких слов.

- Леонид Михайлович, мне не хочется выспрашивать, что вы чувствовали в самые страшные часы, думали ли об опасности, о смерти. Может быть, когда-нибудь потом настанет время и для этого. А сейчас давайте говорить только о фактах и о людях. Сначала самое простое: как вы оказались в эпицентре событий?
- Узнав о трагедии, решил, что я там должен быть. Позвонил Юрию Михайловичу Лужкову, но поговорить с ним не смог: там шли бесконечные совещания. Потом выяснил, что на месте находится Иосиф Давыдович Кобзон. Позвонил к нему в машину, оказалось, что в этот момент он ушел на переговоры. Я ждал еще около часа, потом он взял трубку и говорит: "Ну вот, на ловца и зверь. Когда террористы сказали, что им нужен врач, я назвал твою фамилию. Давай приезжай". Он поговорил в штабе с Лужковым, мне разрешили приехать. Вот так я оказался на месте событий и смог сделать то, что сделал. И я выражаю огромную благодарность этим двоим людям - без них я бы туда не попал.
- Думаете, просто так вас не пропустили бы?
- Конечно, нет, там был строгий режим, оцепление. Меня встретили, проводили в штаб.
- Сколько раз вы входили в здание?
- Специально не считал, наверное, семь-восемь раз. В первый раз мы были там долго, шесть часов. В первый день часов в пять по телевидению прошло сообщение, что к заложникам вошли два иорданских доктора - одним из них я и был. А второй - действительно врач из Иордании, он показывал террористам паспорт. Но я даже имени его не знаю.
- Что происходило в зале?
- Отношение к происходящему у заложников было разным. Это понятно, у всех разное психологическое состояние, разные реакции: один пугается, другой спокоен, третий впадает в истерику. Конечно, общим было одно: гнетущая тревога. Но подчеркиваю: массовых истерик всего зала или даже четверти зала - ничего этого не было. Я бы сказал так: люди вели себя достойно, сплоченно, но вместе с тем сохраняя свою индивидуальность. Горел свет, заложники переговаривались, могли встать с места. Но любая явная активность, будь то оживленный громкий разговор или одновременное хождение по залу, сразу вызывала ответную реакцию: резкий окрик или выстрел в потолок. Конечно, шло сознательное психологическое воздействие на всех сидящих в зале.
Говорят, среди террористов был психолог. Не знаю, но видел, что ребята эти нестандартные, с острой реакцией. Очень недоверчивые, перепроверяют каждый факт и каждое движение, это точно. Настроение меняется мгновенно: только что разговаривали с ним вроде бы по-доброму - а через пятнадцать минут он ведет себя так, будто не знает, кто ты такой. Об употреблении ими наркотиков или алкоголя сказать ничего не могу, я этого не заметил. И еще одно впечатление, вполне определенное. Чем больше думаю, вспоминаю какие-то мелочи, тем отчетливее понимаю: умирать террористы все-таки не хотели. Все же хотели выжить...
- Дети, конечно, острее, чем взрослые, воспринимали происходящее?
- Там были ребятишки примерно от восьми лет и старше. Это уже сознательный возраст. В таких ситуациях дети резко взрослеют, у них точно такие же реакции, как у взрослых. Страшно то, что террористы не кормили и не давали принести питание не только взрослым, но и детям. Мы просили об этом, боевики отказывались категорически. У некоторых детей были обмороки - психика у всех разная. Сейчас ситуация самая опасная. Именно сейчас всем им нужна огромная психологическая помощь. Иначе последствия пережитого потрясения могут привести к тяжелейшим органическим поражениям.
- Кому вам пришлось помогать? Вы ведь там еще и оперировали?
- Послушайте, я хочу говорить о других, а не о себе. Прежде всего о медиках, которые оказались среди заложников. По моим неполным пока подсчетам, там было примерно двадцать человек медицинских работников - не только из Москвы, были люди из Краснодара, Белоруссии, из Украины. К несчастью, часть из них погибла. Все они вели себя мужественно, помогали людям. Но особенно хочу поблагодарить двоих врачей: женщину, которая была на балконе, и мужчину, который находился в партере. Я повторяю: они - герои. Я их разыскал, но прошу не спрашивать их фамилий, где они. Надо дать людям поправиться, я не хочу, чтобы кто-то прорывался с микрофоном в реанимацию.
В зале было много людей с разными заболеваниями: гипертоники, диабетики, кому-то нужно регулярно принимать гормоны. Задача была - доставить туда лекарства. Мы очень старались, несколько раз передавали все необходимое по заказу отдельно в партер и на балкон. Если не удалось что-то обеспечить, сейчас приношу людям свои извинения.
Хочу сказать очень хорошие слова о психологах, которые работали с родственниками заложников. Поверьте, что это трудная работа, родственники в таких ситуациях находятся в тяжелейшем состоянии. Сутками не спали дежурившие возле Театрального центра сотрудники "скорой" - и врачи, и водители. Очень высоко я оцениваю действия врачей, которые работали уже после штурма. Это ведь катастрофа, когда в больницу одномоментно поступает такое число пациентов. Говорю с полной уверенностью: ни один больной не погиб в результате недоработки кого-то из медицинских работников. Комитет здравоохранения Москвы работал непрерывно и очень четко. Я настаиваю, чтобы все это прозвучало, потому что это правда. Когда я в первый раз вернулся из зала, принес список примерно из шестидесяти наименований. Там были не только лекарства, но, например, жидкость для глазных линз, предметы гигиены, туалетная бумага. Я дал этот список руководителю комитета Андрею Петровичу Сельцовскому - и через сорок минут две коробки со всем необходимым были уже собраны. И я понес их заложникам.
- А можно я все же повторю свой вопрос: в те часы вы еще и оперировали?
- Хорошо, если вы настаиваете, я скажу так. Врач должен оставаться врачом в любой ситуации. По закону если мы берем в плен раненого солдата противника, мы обязаны его вылечить. Да, мне пришлось оказывать помощь не только заложникам, но и боевикам, там были раны руки, бедра. Скажу даже такую фразу: у них не было к нам претензий как к врачам.
- А благодарность была?
- А благодарность заключалась в том, что они разрешили обеспечить медикаментами сотни заложников. Ради этого мы и работали. И еще скажу. Случилась трагедия, погибло много людей. Мне трудно, больно это произносить, но все же я считаю, что в целом решение было принято правильное. При другом варианте мы не увидели бы живыми никого из тех, кто был в зале.
- Жизнь будет постепенно вытеснять страшные дни в прошлое. Но пока они слишком близко. О чем тяжелее всего думать?
- Единственное, что мучительно тяжело: мне не удалось вывести всех детей. Бараев меня обманул. Я встречался с ним несколько раз. И во время последнего разговора он пообещал отдать всех детей. Только сказал: "Тебе не отдам. Отдам Красному Кресту". Я ответил: "Нет вопросов, пусть так и будет". Обманул он меня. Восьмерых детей отпустил. А еще ребятишек двадцать так и остались среди заложников. Вот это - самое горькое...
Когда я уходила в шесть вечера, рабочий день доктора продолжался. На пороге кабинета стоял следующий посетитель - женщина с белыми гвоздиками в руках. Не знаю, кто она - врач, журналист или мама одного из множества маленьких пациентов Леонида Михайловича. Я успела только услышать первые слова, которые она тихо произнесла: "Господи, хоть дотронуться до вас. Живой..."


Loading...



В ГД внесли законопроект о декриминализации побоев родственников