Труд: Полина Агуреева: Нужно помнить, какой жизнь должна быть. Или хотя бы тоску по этому ощущать

Главная Культура 00:01 21 Августа 2026 2937

Полина Агуреева: Нужно помнить, какой жизнь должна быть. Или хотя бы тоску по этому ощущать

Актриса рассказала «Труду» о своей новой режиссерской работе по Чехову и о сотрудничестве с Юрием Башметом

Напечатать

Полина Агуреевой - фото пресс-служба театра "Мастерская Петра Фоменко"

Полина Агуреева – редкий пример актрисы, чье присутствие в искусстве созвучно самому понятию «Серебряный век», хотя живет и творит она в нашем времени. Полина – душа «Мастерской Петра Фоменко», воплощение хрупкости, в которой таится и невероятная, стальная мощь. Она – философ и интеллектуал, выбирающая сложный, порой некомфортный материал, потому что искусство для нее – это всегда разговор о совести. Полина не мелькает в светских хрониках, зато остается в памяти зрителей благодаря своим ролям в таких отнюдь не проходных фильмах, как «Ликвидация», «Исаев», «Эйфория», а также пронзительным образам, созданным на театральной сцене. О своей новой режиссерской работе по Чехову – спектакле «О любви» и о сотрудничестве с Юрием Башметом Полина рассказала в интервью «Труду».

— Полина, помимо Чехова что и кто может вас сейчас вдохновить на постановку?

— Сейчас думаю над русскими аутентичными сказками, которые собирал Афанасьев. Мне кажется, в сказках есть некий первообраз мира. И этот « ранний» образ мира не хочется терять, и он всегда будет современным, потому что глубинные вещи не изменились.

— Юрий Башмет и его камерный ансамбль «Солисты Москвы» участвовали в качестве аккомпанирующего состава и одновременно одного из действующих лиц в вашей постановке. Скажите, каким артистом предстал маэстро, каково вам с ним работать?

— Башмета все знают как прекрасного музыканта, а я могу к этому добавить, что он очень глубокий, чувствующий и открытый человек. Юрий Абрамович, как мне кажется, мне доверяет. Понимает, что я хочу сказать еще до того, как я ему это сформулировала. Поражает, как он в материале чувствует краски и полутона. Что касается музыки, то тут только он знает, какими красками ее насытить. И делает это очень тонко и точно. Мы сотрудничаем с прекрасным композитором, Валерием Вороновым, который написал специально музыку и для «Живых и мертвых», и для «Соборян», и для Чехова.

Фото: О. Лопач

— Вы строгий режиссер?

— Вообще-то да. Наверное, я даже тоталитарный режиссер. Потому что понимаю, что мне необходимо сказать, каким должен быть язык спектакля. Никогда не кричу, не ругаюсь и не унижаю людей – это ложный путь, ни к чему хорошему не ведущий. Скорее мне важно обратить человека в свою веру. Я стараюсь не работать с теми, с кем мы говорим на разных языках, по-разному чувствуем. Зачем? Это бессмысленно – мучить человека и себя. Но в задачу режиссера входит увлечь актера и убедить его в том, что именно такой язык нужен для этого материала.

— Ну а сами вы послушная актриса, пластилин, из которого можно лепить то, что требуется режиссеру?

— Я всегда предлагаю встречные идеи и решения, даже с моим учителем Петром Наумовичем мы были в диалоге. Я могу сказать так: я не против участия актеров в творческом поиске, но важно вести этот поиск в том поле, которое определено режиссером. А главное, чтобы у человека в принципе имелись и мысли, и сомнения, и свое отношение к автору, и к теме спектакля. Очень нужно, чтобы и актеру и режиссеру было что сказать. Тогда интересно работать.

— Полина, раз уж мы заговорили о Петре Наумовиче Фоменко, каким он вам запомнился?

— Петр Наумович – это огромная часть моей жизни. Учитель, человек, который помог мне понять, каким может быть театр. Мне нравится слово-вожатый. Петр Наумович -мой вожатый. Это человек, который научил меня, что нужно говорить «своим голосом», идти по своему пути. Делать это честно и бескомпромиссно. Что нужно говорить только о том, что тебя по-настоящему волнует. Что нужно любить актеров, пытаться «открыть» в актере неизведанное. Что нужно не жалеть себя в профессии, до «полной гибели всерьез». Каким он мне запомнился? близким, глубоким и абсолютно не мелким человеком. Парадоксальным, мучающимся, подлинным, сторонящимся любой фальши. Живым!

Надеюсь, я восприняла от Петра Наумовича и то отношение к тексту как к музыкальному произведению. У каждого автора есть своя музыка, очень важно ее почувствовать. Нельзя ставить Чехова как Толстого, а Толстого – как Достоевского. В самом тексте заложены определенные ноты, их нужно распознать и почувствовать.

Фото: Александр Иванишин

— А кто придумал сценическое решение спектакля — стол, растянувшийся через всю сцену?

— Мы всегда вместе с Машей, художником-сценографом Марией Митрофановой, придумываем декорации. Декорация – это и есть часть языка спектакля, поэтому ты вместе с художником думаешь и об этом.

— Для многих телезрителей вы открылись и стали узнаваемой после «Ликвидации». Чем для вас стал этот фильм?

— Не думаю, что эта роль для меня - какое-то актерское открытие. Считаю, что это очень хороший фильм, интересный, но мне не кажется, что я там нечто выдающееся сыграла, думаю, в театре у меня роли интереснее. И сложнее.

— Вернемся к нынешней постановке. Ваш Антон Павлович — какой он?

— Недавно вычитала у Довлатова. Он говорит, что хочется думать, как Толстой, чувствовать, как Достоевский, но похожим хочется быть только на Чехова... Я тоже очень люблю Антона Павловича. Мне близка его тоска по подлинности, красоте и простоте проживания. Близко его болезненное неприятие пошлости мира. Петр Наумович Фоменко говорил про Чехова, что он есть беспощадное милосердие. Именно беспощадное, но милосердие! Ему жалко людей, потому что они почему-то берут и портят себе жизнь так катастрофически и навсегда. Не могут найти настоящего себя. Ну никак не получается у них это, и потому их жалко. А с другой стороны, это и страшно. Мне нравится как Горький писал про Чехова: «Он был как-то целомудренно скромен, он не позволял себе громко и открыто сказать людям: «Да будьте же вы порядочнее!» – тщетно надеясь, что они сами догадаются о настоятельной необходимости для них быть порядочнее.

И в каждом из юмористических рассказов Антона Павловича я слышу тихий, глубокий вздох чистого, истинно человеческого сердца, безнадежный вздох сострадания к людям, которые не умеют уважать свое человеческое достоинство»

Мне кажется, нужно помнить, какой жизнь должна быть. Или хотя бы тоску по этому ощущать…

— Полина, а что сейчас нового в кино?

— Я согласилась сейчас сниматься в фильме «Королевство кривых зеркал», мне понравилась идея. Насколько я понимаю, это будет такая антиутопия. Но немного волнуюсь: надеюсь, что кино будет не таким, как все остальные сказки, наводнившие сегодня экраны.

— У вас двое сыновей. Старший учится во ВГИКе. А чем занимается младший, Тимофей?

— Ему только 11 лет, занимается он тем пока, что накапливает впечатления от жизни. Недавно ездили с ним в Петербург. Провела его по своим любимым местам. Это очень важно – почувствовать место. Мы были в Царском Селе, моем любимом месте, в Пушкинском Лицее, потом пошли на Мойку, 12. Мне хотелось, чтобы Тимофей « узнал Пушкина поближе». Когда ехали обратно, то увидели рекламу банка, где Пушкин в солнцезащитных очках, и реакция у Тимофея была крайне негативная. Потому что для него Пушкин стал живым – страдающим, мыслящим. Стал тем, про кого Цветаева говорила: «После Пушкина все мы немножко ранены в живот». И, если для тебя это так, то реклама эта становится пошлостью и воспринимать ее довольно болезненно.

Когда искусство становится для тебя живым и прожитым, тогда это и называется духовной ценностью. Или я не права?

Культура 00:01 / 07 Августа 2026 16889

На стрелке далекой

Как памятник воинской славы России превратился в символ коррупции

Ирина Смирнова

Труд

В Ленинский районный суд Санкт-Петербурга поступило уголовное дело об организации мошенничества в особо крупном размере в отношении руководителей компании «ГазПроектСтрой» Виталия Лисунова и Павла Нарницкого....