В сентябре Большой театр открывает свой 251-й сезон оперой Пуччини «Мадам Баттерфляй», поставленной молодым режиссером Ксенией Шостакович. Одна из самых исполняемых опер в мире, которую сам композитор называл «японской трагедией», отсутствовала в афише главного театра страны 17 лет. О проектах Большого, новых прочтениях классики и о том, как привлечь молодую аудиторию в оперный театр, — в интервью режиссера «Труду».
— Ксения, для начала вопрос, от которого никуда не деться. Вам больше по душе классическое, аутентичное авторскому прочтение классических произведений или тянет идти в ногу со временем и переносить действо в наши дни? Так сказать, осовременивать старое доброе искусство...
— В большинстве случаев мне больше нравится сохранять историческую достоверность. Для меня костюм, созвучный эпохе композитора, — вовсе не повод считать оперу нафталиновой, из бабушкиного сундука. Можно на сцене одеть всех артистов в джинсы и перенести действо в метро, а опера все равно получится чем-то тухлым, позавчерашним. Дело совершенно не в костюмах и не в декорациях, а в способе мышления, в точной работе с артистами, в поисках правды, которая в настоящей классике всегда присутствует, даже если не выставлена напоказ. Конечно же, очень хочется, чтобы зритель слушал арии не отстраненно, а сопереживая, смотрел оперу как кино, чтобы сюжет захватывал. Тогда это точно будет современная опера.
Впрочем, это вовсе не значит, что режиссер не может позволить себе некоторые вольности в интерпретации образов и самого произведения, главное, чтобы это не становилось самоцелью.
— «Мадам Баттерфляй» — история непростая. О том, как юная гейша Чио-Чио-сан жертвует верой предков, семьей и своим прошлым ради брака с американским офицером Пинкертоном, который ее в итоге безжалостно предает, вы рассказываете с помощью приемов традиционного японского театра. Как рождалось такое режиссерское решение?
— Мне очень хотелось поставить эту вещь, да еще в Большом! Не сочтите за нахальство, но я заранее понимала, чувствовала, что это мое, что «Мадам Баттерфляй» получится у меня хорошо. Может, потому, что сама ощущала при прослушивании боль героини, а это для меня верный признак настоящего искусства. Если я могу разделить чувства с персонажем и испытать катарсис в финале — значит, спектакль состоялся.
Начиная работу над спектаклем, первым делом решила собрать команду мечты и сразу подумала о Нане Татишвили. Нана много лет работает актрисой в Японии, в театре великого мастера-постановщика, писателя и философа Тадаси Судзуки, много знает о стране и о японском театре, о его особой пластике. Она помогала нашим артистам соединять на сцене пение и жест, консультировала по поводу нюансов и деталей. Дизайнер Игорь Чапурин колдовал над костюмами, уделив особое внимание одеяниям начала ХХ века, символике цвета, значению узоров. Отдельно скажу про великолепное пространство, созданное прекрасной Альоной Пикаловой, художником по декорациям. В результате получился очень стильный дом на безжизненной скале. Позже на этой скале расцветут ирисы — символ силы любви Баттер-фляй, которая прорвется даже сквозь камень. А сухая сосна в саду камней будто предвещает трагедию в Нагасаки, которая случится после истории Баттерфляй... Тут все неслучайно, все дополняет и окрашивает творение Пуччини.
И конечно же, очень важно, что на премьере собрался звездный состав исполнителей во главе с Динарой Алиевой, которой удалось вжиться в образ нежной и отважной Баттерфляй, стать тем самым притягательным магнитом спектакля.
— Скажите, Ксения, фамилия Шостакович обязывает?
— Она и обязывает, и усложняет существование. Разумеется, недоброжелатели ищут оправдания моего успеха именно в фамилии, это порой обижает. Особая ответственность — работать под этой фамилией с музыкой Дмитрия Дмитриевича Шостаковича, которую я очень люблю. А вообще-то я часто забываю, что ношу фамилию известного композитора — для меня она уже родная, уже моя, ведь я прожила с нею много лет. Сейчас являюсь уже бывшей родственницей Дмитрия Дмитриевича, поскольку с внуком композитора развелась год назад, но фамилия, повторю, уже стала неотделимой частью меня.
— Знаю, вы сейчас ставите «Нос» Шостаковича в Самаре...
— Самарский театр оперы и балета имени Шостаковича давно поставил перед собой цель представить публике все произведения Дмитрия Дмитриевича на своей сцене. К моменту рождения идеи постановки «Носа» я уже делала «Мертвые души», которые увидел худрук Самарского театра Евгений Хохлов, он и пригласил меня ставить «Нос». Скажу вам: работать над этим материалом — одно удовольствие, ведь Шостакович написал эту оперу в 28 лет, и получается, я работаю со своим ровесником. Это первая опера Шостаковича, она полна абсурда, фарса, многогранных ярких образов. Синтез Гоголя и Шостаковича — гениальная бомба! К тому же Юлиана Лайкова придумала невероятное сценическое пространство, атмосферное и жутковатое, создала элегантные костюмы по лекалам XIX века в готическом стиле. Также я была счастлива поработать с Екатериной Зеленской — хореографом, занимающейся современным танцем, она создала стильную хореографию.
— Как вы относитесь к экспериментам в оперном искусстве?
— Прекрасно отношусь к любым экспериментам, в которых есть ум и вкус. Мне нравится видеть логику в действии — и нравится красивая картинка с применением хорошего света, современных технологий, графики, ИИ. Для развития оперного искусства необходимо искать созвучность с современным миром. Мне очень нравится, когда создаются новые оперы, на современные сюжеты, про нас сейчас. К сожалению, такое я видела в Европе и Америке. В России мы к этому пока не пришли, довольствуемся тем, что композиторы создавали до нас. Хотя есть исключения: к примеру, мне по душе творчество Николая Попова, русского композитора и моего друга, который занимается электроакустической музыкой.
— Первую же вашу работу в Большом — «Сорочинскую ярмарку» по Гоголю — критики сразу признали удачной...
— Задача стояла вроде бы простая: перенести спектакль Бориса Покровского, который много лет шел на Камерной сцене, на Новую сцену Большого театра, и поставить одну вырезанную Покровским сцену — «Ночь на Лысой горе». А я как раз фанат Гоголя, фильмов ужасов, мистики, как и музыки Мусоргского. То есть сразу попала на свое место: пугать зрителей я люблю. Работа понравилась зрителям и руководству театра, меня пригласили поставить, точнее, возобновить «Мертвые души» Родиона Щедрина. А это уже совсем другой масштаб, очень ответственная и сложная работа. От спектакля Покровского осталось только 15 минут видеозаписи, дальше мы могли только догадываться о происходящем на сцене. Покровский ставил этот спектакль полгода, мне пришлось сделать это за месяц. Зато теперь считаю этот спектакль своим, так как все мизансцены и действия, кроме восстановленных по видеозаписи, пришлось создавать заново. А тут еще Историческая сцена, я никогда не работала на такой огромной площадке, и сотрудничество с маэстро Гергиевым, и, разумеется, ответственность перед композитором Родионом Щедриным... К сожалению, он не дожил до премьеры, ушел год назад, так что спектакль получился уже в память о Родионе Константиновиче.
— На ваш взгляд, что должно измениться в театре, чтобы на оперный спектакль пришла молодежь?
— В первую очередь должны измениться цены, нужны льготы для студентов и учащихся. Ну и побольше бы телетрансляций выдающихся спектаклей, современных лекций об опере. Тем не менее считаю, что в Москве интерес к театру в целом очень высокий, публика образованная, молодые люди стремятся к высокому. Можно сказать, искусство в моде. Модно быть умным, культурным, начитанным. Да и просто приятно выходить в свет, наряжаться, выпить бокал шампанского в красивом фойе...
Разве не так?
