05 декабря 2016г.
МОСКВА 
-4...-6°C
ПРОБКИ
1
БАЛЛ
КУРСЫ   $ 64.15   € 68.47
НЕФТЬ  +1.73%   44.76

ТАТЬЯНА БЕК: КО МНЕ ВОЗВРАЩАЕТСЯ МУЗА

Ришина Ирина
Опубликовано 01:01 05 Мая 2004г.
У известного поэта Татьяны Бек недавно вышла книга "До свидания, алфавит", в которую вошли автобиографические зарисовки, беседы с Юрием Казаковым, Владимиром Войновичем, Евгением Рейном, другими писателями, воспоминания о Юрии Ковале, Арсении Тарковском, Иосифе Бродском, а также немного стихов - "вдогонку".

- Татьяна Александровна, какой "алфавит" вы имеете в виду и почему решили с ним распрощаться?
- Название - автоцитата из одного стихотворения, которое заканчивается так:
Звуков мало, и знаков мало.
Стихотворная строчка спит...
Я истаяла. Я устала.
До свидания, алфавит.
Я бы сегодня сказала так: "До свидания, азы, до свидания, общепринятые правила!" Начинаю с нуля на старости лет.
Разумеется, это не означает, что я отказываюсь от своих принципов. В этом смысле я консерватор. В литературе меня давно либо упрекают в том, что не следую общему поветрию, стою на своем, либо, напротив, за это же уважают. То же самое и в жизни. Если я кого люблю, то навсегда и несмотря ни на что. Среди людей есть те, кто сбрасывает кожу, как змеи, а есть - "черепахи", у которых панцирь с годами только нарастает. Я, конечно, "черепаха". Все-все, что со мной происходило, помню.
- Какие "мамины прописи" и "папины рубежи" вы чаще всего вспоминаете?
- Мои родители были люди правильные, порядочные, работящие. На 99 процентов я уверена в том, что они были верны друг другу. Это был поздний брак. У обоих - второй. К нам в дом на Песчаной улице, где прошло мое детство, приходил писатель Камил Икрамов - мой первый учитель и наставник. Крупный, неуклюжий, свободный. От него несколько важных уроков. Он принципиально радовался таланту друга больше, чем своему. Первым вдохновлял, читал, редактировал многие незаурядные тексты. Рукопись "Сшибка" (в окончательной версии - "Новое назначение") мой отец подарил ему.
Шестнадцати лет от роду попавший в лагерь как сын врагов народа, сменивший затем 13 лагерей, тюрем, пересылок, перенесший дистрофию с фурункулезом последней степени и в 1955-м счастливым, навеки полуслепым вернувшийся в Москву, Камил запрещал себе в компаниях кричать об ужасах лагерного опыта. Быть может, тем самым он опять давал урок: темный ужас памяти можно победить лишь светящимся вызовом души.
- Когда в вашей душе проснулась поэзия?
- Стихи стала писать в детстве. Ну а если говорить без шуток - то лет в 15.
- Вы показывали их родителям?
- Показывала. И, мне кажется, они вполне серьезно к ним отнеслись. Будучи близко знакомыми с поэтессой Юнной Мориц, дали ей их почитать. И та сказала: "Это одаренная девочка, способности надо развивать". И она же отнесла мои стихи в журнал "Юность", где тогда работал Олег Чухонцев. Там они тоже понравились. Их напечатали.
Году в 1966-м я уже сама познакомилась с талантливым публицистом и очеркистом Наумом Мельниковым, который сотрудничал с "Новым миром". Ему понравились мои стихи, и он решил предложить их "Новому миру". Но с оговоркой: "Дам под своей фамилией, потому что если узнают твою - никогда не напечатают". Дело в том, что Твардовский просто не переносил писательских детей, предпочитал самобытных авторов из провинции. А тут, кроме того, еще только школьница, а отец - автор его журнала...
Стихи решили печатать. А когда открылось, что я - это я, отрекаться от меня было уже поздно. В одном из стихотворений была такая строка: "А мне не пишется, не пишется..." На что Твардовский (Трифоныч, как его называл отец) сказал: "Если ей в 16 лет не пишется, то что с ней будет в нашем возрасте? Молодая, а у нее уже такая тоска!" Но, видимо, тоже что-то в них нашел и махнул рукой: "Разыграли нас, да ладно!.." И напечатал четыре стихотворения.
- Почему же вы выбрали не Литературный институт, а журфак МГУ?
- Конечно, сначала хотела поступать в Литературный. И даже поехала сдавать туда документы. Подборки в "Юности", "Новом мире" - мне казалось, что я такой вундеркинд! Однако в приемной комиссии сказали, что без стажа не принимают. И в итоге я остановилась на журфаке. Наверное, интуитивно поняла, что лучше не зависеть от поэзии. Мало ли: может, она меня надолго или навсегда покинет.
- Драма, связанная с изданием романа вашего отца "Новое назначение", разворачивалась на ваших глазах?
- Отец всегда знал себе цену. Считал, что роман "Новое назначение" - на уровне "Волоколамского шоссе". Он закончил его в октябре 1964 года, буквально накануне того дня, когда сняли Хрущева. "Оттепель" закончилась. Вечером 15 октября (утром того же дня рукопись была сдана в "Новый мир") отец записал в дневнике, что "это событие станет добавочным испытанием для вещи".
В "Новом мире" роман встретили на ура. Собирались открыть им первый номер наступающего года. Но рукопись незаконным путем попала к О.А. Хвалебновой, вдове И.Ф. Тевосяна - наркома, затем министра черной металлургии и зампредседателя Совмина СССР, а также одного из прототипов собирательного Онисимова. Отождествив своего покойного мужа и себя с этими обобщенными образами романа, она стала писать на Бека (вплоть до его смерти и потом еще 10 лет) доносы в ЦК КПСС, Совмин, лично Косыгину, называя роман "чудовищной клеветой". Та же Хвалебнова организовала коллективное письмо "группы металлургов" в Главлит, требовавших запрещения романа.
- А что же "Новый мир"?
- Попытки журнала опубликовать роман неизменно срывались. Он трижды набирался, сменил множество названий. Десятки раз в поддержку Бека роман обсуждался писателями (Вениамином Кавериным, Анатолием Рыбаковым, Сергеем Антоновым...). На череду апелляций в самые высокие инстанции поступал один и тот же ответ - лукавая формула, предложенная одним из крупных чиновников того времени: "Кто вам сказал, что роман Бека запрещен? Этот роман никогда и никем не запрещался. Он лишь не разрешен".
Подробно борьба за публикацию "Нового назначения" отражена отцом в дневнике 60-х годов, который он сам не без горькой иронии условно называл "роман о романе". Потрясенный и оскорбленный натиском "инстанций", глубоко переживал травлю себя и своей сокровенной книги. Мне, и не только мне, кажется, что из-за этого он заболел. Скоротечный рак. Истаял за полгода.
И все же отец успел увидеть свой роман напечатанным. В 1972 году, незадолго до смерти, к нему в больницу пришел один кагэбэшник (там, наверху, тоже были разные люди) и сказал: "Умирайте спокойно, ваш роман вышел на Западе в антисоветском издательстве "Посев". И даже показал ему эту книгу из "их" фондов. Вскоре она была переведена практически на все основные языки.
... Когда хоронили отца, попрощаться с ним пришло столько народу! Притом что все были напуганы - это были, по сути, годы сталинского реванша. Что-то типа вызова, протеста как-то витало на проводах в воздухе. Намеками и полунамеками выступавшие говорили о том, что стало причиной его трагической кончины. И на поминках, когда выпили, разговоры были об этом...
Тот день как нельзя точно описал недавно ушедший Владимир Корнилов в стихотворении "Памяти А. Бека":
Помню, как хоронили Бека.
Был ноябрь, но первые числа,
Был мороз, но не было снега,
Было много второго смысла.
И лежал Александр Альфредыч,
Все еще не избыв печали,
И оратор был каждый сведущ,
Но, однако, они молчали
И про верстки, и про рассыпки,
Что надежнее, чем отрава,
Что погиб человек от с ш и б ки,
Хоть онколог наплел от р а к а.
В нашей стране роман вышел только в 1986 году (до этого ходил в самиздате) в 10-11-м номерах журнала "Знамя", став первой ласточкой перестройки...
- Давайте снова вернемся к вашему творчеству. Простите за наивный вопрос. Как к вам приходят стихи?
- Есть поэты постоянно ровного горения - например, Александр Кушнер, который, насколько я знаю, почти каждый день пишет стихи. Какое бы ни было у него душевное состояние, он его фиксирует. Я всегда писала как пишется, как Бог на душу положит, - будто диктовалось сверху или накатывалось волнами извне. В основном стихи приходят, когда мне плохо. Отсюда - преимущественно трагическая нота, что частенько порождает всякие недоразумения. Те, кто знает меня, недоумевают: "Почему в стихах ты так непохожа на себя? В жизни ты совсем другая - энергичная, часто улыбаешься!" У других мои стихотворные откровения вызывают тревогу. Один мой школьный друг Сема Пинхасов, который лет 25 назад эмигрировал в Америку, сделался там видным врачом-геронтологом, прочитав мою книжку "Смешанный лес", даже позвонил мне в Москву из Нью-Йорка ночью: "Как читатель я мало что понял, но как невропатолог я обеспокоен". Он решил, что у меня тяжелейшая депрессия.
"Болящий дух врачует песнопенье". Так, кажется, у Баратынского? Видимо, ко мне "песнопенье" приходит только для этого - врачевать "болящий дух".
- Что нового ждет вашего читателя?
- Слава Богу, в последнее время стали возвращаться стихи. Новый цикл "И внезапная тяга природна, как вьюга... " опубликован во 2-м номере журнала "Дружба народов". Скоро должно выйти мое первое избранное. Пока все сбывается...
Беседу вела


Loading...



В ГД внесли законопроект о декриминализации побоев родственников