10 декабря в Москве на сцене театра «Новая опера» будет в четвертый раз вручена национальная премия «Музыкальное сердце театра», идею которой несколько лет назад предложил знаменитый композитор Алексей Рыбников. Последний год принес в Россию бум мюзиклов, но перешло ли количество постановок в их в качество? Об этом, а также о новой жизни классических хитов самого Рыбникова, о его замыслах и о борьбе света с тьмой в музыке – наш разговор.
– Спектакль «Юнона и Авось» в постановке Театра Алексея Рыбникова переживает второе дыхание: только за последние месяцы его увидела публика десятков городов России, Германии, Израиля… Но произведение-то создано больше 30 лет назад. Страна, мир за это время радикально изменились. Наверное, и зритель его воспринимает по-другому?
– Ловлю себя на том, что сам вижу в произведении новые грани. То, что казалось актуальным во времена советской власти, перестало таковым быть, а ему на смену пришли совсем другие смыслы. Тогда нашу интеллигенцию тревожила несвобода в России, многие стремились покинуть страну и уехать на Запад, где якобы свободно и хорошо. Людям был близок порыв героя спектакля Резанова, мечтавшего построить новую прекрасную жизнь в Америке. А слова автора пьесы Андрея Вознесенского о том, что и «за границей тоже кутерьма», воспринимались как-то не очень хорошо. Но потом выяснилось, что поэт был прав – и на Западе жизнь далеко не райская. Сейчас этот смысл стал очевиден: мир в тупике. Как и наш Резанов, который, отвечая на вопрос: «Куда плыть?» – поет: «Не знаю, капитан». Эта растерянность ныне ощущается и старшим поколением, и молодым… Скажу еще об одном значении «Юноны и Авось», проявившемся сейчас. Наш спектакль заставил вспомнить о жанре симфо-рок-оперы, и обнаружилось, что с тех пор в нем не было создано ничего нового! Хотя сам жанр ничуть не потерял актуальности, и молодая публика, имея сегодня несравнимо больший выбор, чем был 30 лет назад, получив доступ к тяжелому року, авангарду и т.п., – хочет настоящих эмоций. И получает их у нас.
– Чем вас лично разочаровал Запад?
– Я никогда и не очаровывался им. Бывал там, но если у меня и происходили на Западе какие-то свершения, то только как у представителя России. Разочаровал же он тем, что там нет будущего: даже самое широкое открытие материальных возможностей ничего не дает человеку, если у того нет духовной основы. Теперь уже и Россия этот путь прошла, причем в смысле материальной свободы далеко обогнав Запад. Там и одной десятой нет того, что разрешается у нас. Но это путь, в котором нет ничего божественного.
– «Юнону и Авось» у вас играют совсем молодые артисты. Но возможно ли превзойти тех первых ленкомовских исполнителей, имена которых звучат сегодня как легенда, – Николая Караченцова, Елену Шанину, Александра Абдулова?..
– С теми замечательными актерами, о которых вы сказали, никто и не собирается вступать в соревнование, они – наша драгоценная история. Спектакль, что продолжает идти в театре «Ленком», – некий реликт, ностальгическое воспоминание, которое, слава Богу, сохранило то, что было в 1981 году. Но молодежь хочет и, безусловно, имеет право исполнить пьесу по-своему, дерзко, без оглядки на какие-либо авторитеты. Наша «Юнона и Авось» звучит и выглядит совершенно по-другому, и сегодняшнюю жизнь этого произведения отражает только спектакль Театра Алексея Рыбникова. Театру, кстати, в этом году исполнилось 20 лет (в ноябре 1992 года состоялась премьера моего музыкального представления «Литургия оглашенных»). Хотя по сути, не как организация, а как творческая идея, он возник еще в 1977-м, когда я написал первую свою рок-оперу «Звезда и смерть Хоакина Мурьеты». Вообще, думаю, «Юнона и Авось» уже принадлежат к произведениям, которые после нашего с вами ухода будут существовать, как существуют «Кармен», «Лебединое озеро», «Аида», «Травиата»… Живет произведение, а не его постановка. Конкретный спектакль – лишь небольшая страница в биографии произведения.
– Помню один наш с вами разговор, где вы сказали поразительные слова: «На российско-мексиканской границе…» Оказывается, существовала такая! Именно на ней располагался знаменитый Форт Росс, где сейчас, в окрестностях Сан-Франциско, устроен музей русского присутствия в Калифорнии. Не было мысли когда-нибудь исполнить там «Юнону и Авось»?
– Мысль была, а вот исполнить не удалось. Гастроли нашего театра в Форт Россе планировались весной нынешнего года. Но если с американской стороны все было готово, то российская вдруг отказалась финансировать проезд наших актеров. Причем сделала это в последний момент, за месяц до намеченной поездки, когда уже поздно было искать спонсоров. Очевидно, кому-то наше выступление оказалось не нужно. Американская пресса выражала недоумение, в одной из статей говорилось: «200 лет назад русские корабли приплыли в Калифорнию, сегодня им помешали это сделать».
– Нет опасения, что с вашим увлечением оперой, симфонией вы отдаляетесь от демократической публики? Лет 30 назад любой мог напеть мелодии из «Того самого Мюнхгаузена», да и сегодня их вам напоют. А творчество сегодняшнего Рыбникова попробуй напеть...
– То, что я сейчас пишу, не только замечательно поют, но и играют. Подойдите к Большому залу Московской консерватории или залу имени Чайковского – только за последний месяц в БЗК на фестивале Дениса Мацуева Crescendo состоялась премьера моей сюиты для гитары с симфоническим оркестром, а знаменитый виолончелист Александр Князев завершил свой концерт в КЗЧ моим Адажио для виолончели с оркестром. А что касается ваших сомнений насчет аудитории… Говорить о демократичности или недемократичности публики смешно. Симфоническая музыка не демократична по самой своей природе. Но наполненные залы на моих филармонических концертах здесь и в Европе – то, ради чего композитору стоит жить.
– То есть теперь вы обращаетесь к иному слушателю, не к тому, к кому обращались зонги из «Юноны и Авось»?
– Почему же? И к нему тоже. К сожалению, вы не слышали моей оперы «Живые картины времен Александра I и Наполеона Бонапарта» по «Войне и миру» Толстого, там именно такие мелодии. Пока не было возможности поставить это произведение на сцене. А вы ведь еще не спросили меня о духовной музыке, которая является для меня главным смыслом жизни. Думаете, в ней нет запоминающихся музыкальных образов? Да это первое, чему меня учил мой великий педагог Арам Ильич Хачатурян. Он говорил: «Если ты не вбил тему, как гвоздь, в голову слушателя, считай себя бездарностью». Или вы и с этой сферой моего творчества не знакомы? Ну что тут я могу сделать – у нас пока, к сожалению, не работает система продвижения серьезной музыки, так чтобы ее передавали в прайм-тайм по Первому каналу. (Усмехается.)
– А что за партитура у вас сейчас на письменном столе?
– Это концерт для четырех хоров – составная часть большого цикла произведений на духовные тексты. Об исполнении, наверное, реально будет говорить в сезоне 2013–2014 годов.
– Шансов поставить оперу по Толстому совсем нет?
– Недавно мы показали спектакль, включивший фрагменты «Живых картин…», назвали его «Аллилуйя любви». Но это скорее сценическая проба материала, чем собственно постановка. Думаю, сделаем полнометражный спектакль в будущем году. И уже есть договоренность с различными театральными площадками о показе работы.
– С удивлением недавно прочел, что мировая премьера «Юноны и Авось» состоялась не в театре «Ленком», как большинство думает, а в здании церкви Покрова в Филях.
– На самом деле история здесь в точности такая же, как у «Jesus Christ Superstar» Ллойда Уэббера: раньше всего рок-опера была записана в виде альбома. То исполнение, о котором вы говорите, состоялось 10 декабря 1980-го Премьера в «Ленкоме» прошла в июле 1981-го. И уже на этой волне альбом тиражом 2 млн распространился по всему Советскому Союзу.
– Для вас, глубоко верующего человека, исполнение рок-оперы в стенах храма было вдохновляющим моментом или, напротив, нарушением церковных правил, на которое вы пошли ради музыки?
– Во-первых, это сочинение настолько пронизано религиозным духом, что по тем временам дальше просто ходить было некуда. Кроме того, я получил благословение от самого митрополита Крутицкого и Коломенского Ювеналия. Он все прослушал и только попросил изменить несколько слов в текстах Вознесенского, что мы сделали. Ради точности замечу, что в ту пору храм не действовал – в его стенах находился филиал Музея Андрея Рублева, куда меня пригласили на творческую встречу реставраторы этого учреждения. В рамках той встречи исполнение и состоялось.
– Пишут, будто многие ваши произведения созданы без заказа.
– Неправда, не припомню, чтобы писал что-либо значительное без договора. Тут другое: в определенный момент я понял, что не мне должны заказывать музыку, а наоборот – я определяю, что именно хотел бы написать, в чьем исполнении это услышать, в какой студии записать. Это пришло после наблюдения за работой кинорежиссеров. Постановщику ведь не заказывают картину – наоборот, он вынашивает свою собственную идею, заказывает по ней сценарий, музыку, пробивает для ее воплощения деньги. А чем я хуже этого режиссера? Так, собственно, и возникла идея своего театра. В истории музыки подобных композиторских театров совсем немного: у Вагнера, Уэббера…
– На вашем сайте на самом почетном месте висит афиша концерта в Бухаресте. Исполнить в мистической стране Дракулы 6-ю симфонию, близкую по духу к вашим религиозным произведениям, – это был сознательный вызов или просто «так совпало»?
– Отличный вопрос! С Дракулой все непросто. На первый взгляд, это произошло случайно: несколько лет назад на проходящем традиционно в Москве фестивале симфонических оркестров мира мы познакомились с замечательным румынским дирижером Хорией Андрееску, и он захотел исполнить 6-ю, которую на том фестивале услышал в исполнении Валерия Гергиева. Но обратите внимание на название произведения: «Sinfonia tenebrosa», т.е. «Симфония сумерек». Она входит в тот самый цикл произведений на духовную тему, о котором я вам уже сказал, и посвящена темной стороне явлений. Так что ваша ассоциация с Дракулой не так уже произвольна. А вообще Бухарест – потрясающий город, в музыкальном отношении это одна из столиц Европы. Когда я был там на фестивале имени Джордже Энеску, туда приехали Лондонский симфонический оркестр, Венская и Берлинская филармонии… Публика искушеннейшая, провалиться ничего не стоит, а вот достичь успеха крайне тяжело. Но моя симфония прошла с феерическим успехом. Хория Андрееску изумительно сыграл. Для меня это было неожиданным подарком. Не люблю репетиции и обычно на них не присутствую, потому что крайне болезненно переношу неправильные темпы и громкостные оттенки. Тем более, здесь вряд ли бы чем-то смог помочь – чужая страна, незнакомый оркестр… Я приехал прямо на концерт и сидел, уже заранее приготовившись падать под стул от ужаса и стыда за чудовищное исполнение. Но проходит 5 минут, 10 – все звучит просто идеально. И так до самого конца. О такой игре я не мог и мечтать!
– Дракула покорился?
– Да-да. (Улыбается.)
– Интересно, ведь Румыния – нищая страна, как им удалось достичь такого высокого музыкального статуса?
– Не знаю. Но когда мне называли количество миллионов евро, которые тратятся каждый год на фестиваль Энеску, я понял, что такие сметы не снились даже нашему фестивалю симфонических оркестров мира, где они в несколько раз меньше.
– 10 декабря финиширует фестиваль «Музыкальное сердце театра», посвященный мюзиклам. Интересно: из спектаклей-финалистов – только три ремейка западных произведений. Это «Вестсайдская история» в Белорусском академическом музыкальном, «В джазе только девушки» в Одесской музкомедии и «Бал вампиров» в Санкт-Петербургской музкомедии. Остальное – русские оригинальные произведения: «Граф Орлов», «Любовь и шпионаж», «Ленька Пантелеев», «Алые паруса»… Как на этом фоне вами воспринимается тезис некоторых критиков о том, что мюзикл в России якобы не имеет корней и шансов?
– Мне кажется, сейчас у нас начинается бум мюзиклов. Может быть, это ответ музыкального театра на тот кризис, в котором находится театр драматический. Смотрите, какое разнообразие тем: и русская история, и шпионские страсти, и романтика… Чего сейчас остро не хватает – так это финансирования, а от него, как грубо это ни звучит, зависит эффектность спектакля. Тем более что народ, по крайней мере в Москве и Санкт-Петербурге, искушен, повидал американские постановки и хочет, чтобы отечественные им не уступали. Уж не повторяю, что публике нужны яркие мелодии. А ведь не все продюсеры это понимают, для них музыка – что-то второстепенное даже в мюзикле.
– Как относитесь к тому, что фестиваль – это по сути только гала-концерт, на котором вручаются премии, а сами спектакли в Москву не привозятся?
– Это больное место. Тут снова вопрос упирается в финансы. Конечно, если бы публика могла увидеть постановки своими глазами, польза от фестиваля была бы во много раз больше. Но думаю, что сейчас хороший момент, чтобы начать (и мне в том числе) на самом высоком уровне разговор о поддержке жанра. Именно потому, что в предыдущие годы было бедноватенько с премьерами, а теперь просто бум постановок. Целые новые театры появляются, вот как Театр мюзикла Михаила Швыдкого…
– Близится Новый год, Рождество. В эту чудесную пору наверняка в голову приходят особенные творческие мысли…
– Моя давнишняя мечта – сделать рождественский балет. Я обзавидовался Чайковскому с его «Щелкунчиком», и тема уже найдена – «Синяя птица» Метерлинка, это же рождественская сказка. И даже музыка написана, а поскольку балета еще нет, то она исполняется как кончерто гроссо, которое тоже называется «Синяя птица».
– Какими достижениями ваших детей гордитесь?
– Сын пишет очень хорошую музыку для полнометражного мультфильма «Сухарева башня», хотя тема страшноватая, про Якова Брюса, которого многие современники считали колдуном. Сочиняет музыкальный спектакль. И выступил с очень интересным интернет-проектом «СоТа», что расшифровывается как «Современные таланты». Это сеть, которая должна связать творческих людей: они смогут делиться опытом, приглашать друг друга в свои проекты... А что касается дочки, я рад прежде всего тому, что она ставит на ноги троих моих внуков. Одного готовит к поступлению во ВГИК, другой учится в школе, третий еще дошкольник.
– Вы упомянули мультфильм сына на полумистичекую тему. А я недавно посмотрел очень мрачный мюзикл «Тодд»…
– Классический американский мюзикл «Суини Тодд»?
– Нет, российское изделие известной группы «Король и Шут» и ее лидера Михаила Горшенева.
– Первый раз слышу это название и это имя.
– Я к тому, что само увлечение страшилками вроде этой, о парикмахере-убийце, – здоровое ли явление? Не риск ли это скатиться в черноту и дьявольщину?
– Тут все решает наличие положительного героя. Гоголь сколько угодно мог писать о нечистой силе, но в его произведениях неизменно присутствовал один очень важный положительный герой – это сам автор.
– Какая книга у вас сейчас настольная?
– Ее выбор обусловлен тем духовным сочинением, к которому мы с вами в нашем разговоре уже несколько раз обращались. Это огромный том акафистов всем иконам Богородицы. Очень много дает и для творчества, и для жизни.
– Высказывание какого политика о духовной сфере вас в уходящем году особенно возмутило?
– Слова Жириновского о том, что религия – это для нищих, больных и убогих, а здоровым и успешным она не нужна.
