19 октября 2017г.
МОСКВА 
7...9°C
ПРОБКИ
5
БАЛЛОВ
КУРСЫ   $ 57.57   € 67.93
НЕФТЬ  +1.73%   44.76

Юрий Норштейн: «Самая большая ошибка — что я попал в мультипликацию»

Завтра самому знаменитому из российских мультипликаторов исполнится 70

— Юрий Борисович, допустим, перед вами аудитория, которой надо объяснить, что такое вечные ценности. С чего бы вы начали разговор?

— Детям показал бы муравья, который ползет по траве. Показал бы, как листья шумят на дереве, как идет дождь, как он капает в лужу. Показал бы, как работает столяр, как в работе пот градом падает с лица. Чтобы ребенок увидел, что за каждой вещью стоит труд и подробная проработка того, что ты делаешь. Хорошая вещь возникает только тогда, когда ты к ней прикладываешь чувство, а не только мастерство своих рук. Вечные ценности — это самые простые вещи, мгновения, и я бы не стал морализировать на разные темы. Молодому человеку я бы сказал так: «Брось к чертовой матери свою машину, сними башмаки и пойди по дороге. Иди и смотри вокруг: на пыль, на деревья, на собак, на лицо старухи, на инвалидов, бомжей — все это соединяется в голове и душе художника с его собственными мучительными поисками истины». Естественно, призвал бы молодежь читать книги, смотреть Веласкеса. Но на самом деле все это завязано в одно целое. Не могут вечные ценности отстоять одна от другой, только когда все это вместе соединено, возникает понятие жизни — самой большой человеческой ценности. Еще я бы стал говорить о смерти. Поскольку все сегодня хотят быть благополучными и думают, что это главное, что это навсегда, печальные мысли отодвигаются куда подальше. Либо, думая о смерти, становятся алчными мерзавцами. Вечные ценности… Нет точного определения. Наверное, это время. Ведь все, что временно, вечно. Как идет снег, как он ложится на сухие стебли травы… Не это ли вечная ценность?

— Помните ли вы, какое произведение искусства потрясло вас в детстве?

— Как вам не стыдно, как я могу не помнить! Это картина Павла Федотова «Анкор, еще анкор!». Мне было лет шесть, когда наши соседи дали мне посмотреть пачку из ста репродукций собрания Третьяковской галереи. Я еще ничего не понимал, не знал, естественно, такого слова — «живопись», но почему-то именно на эту вещь обратил внимание. Может быть, потому, что настроение, состояние этой живописной работы очень сходилось с тем, что я видел у себя в комнате. Когда гас свет (тогда он достаточно часто отключался), мама зажигала свечу, и вот этот свет я видел у себя в комнате. Или когда папа брился, он брился точно с таким же зеркалом, с которым брился тот герой, лежащий на кушетке. На картине натюрморт, раскрытое зеркало. Это было отражение того, что я видел в реальности. Меня это потрясло. Уже потом я стал соображать по поводу трагизма этой картины.

— Гете об этом говорил: «Стань самим собою». Это был момент пробуждения к профессии?

— Не знаю, возможно. В графе «род занятий» у меня стоит «режиссер». Но это же не профессия! Моя профессия — живописец. В XIV–XV веках в Европе существовали гильдии, и тот или иной творец принад-лежал к какой-то из них. Но все числились как ремесленники. С возникновением светской живописи, когда картина оторвалась от стены и стала самостоятельным явлением, возникли понятия «живописный салон», «выставка». Мы стали осознавать живопись как таковую, наверное, когда появился салон. Во времена Рембрандта или Хальса выставок ведь не было, картины писались на заказ — для дворца, для частного лица: Например, офицерская гильдия заказывала Францу Хальсу огромную картину, чтобы все были изображены во всем блеске, с белоснежными кружевными воротниками. И Франц Хальс делал это с таким изяществом, просто гений! Любая живопись, когда ты этим занимаешься, когда она является отражением твоего мирочувствия, является дорогой к самому себе. Любое творчество, любая мысль возвращает тебя к самому себе. Как замечательно сказал Отар Иоселиани, если у тебя появилась мысль, значит, ты уже не одинок. Так просто и так глубоко. Человек способен обогатить свой мир, сделать свою жизнь гораздо шире своей физической оболочки.

— И вам это удается?

— Трудно сказать. В последнее время меня так часто посещает чувство горечи. Даже приходят дурацкие мысли, что жизнь пошла прахом, что я так и не сделал того, что должен был сделать, что я мог бы стать чем-то большим, чем мне удалось.

— После такого признания трудно вас о чем-то еще спрашивать. И все-таки — ведь на ошибках учатся.

— Самокопание — вещь дурацкая, это не для меня. Сидеть и копать себя глупо. Собирание ошибок в копилку — это уже остановка, бессмысленная трата времени.

— Но движение без остановок невозможно.

— Остановки — они во мне. Я сижу и думаю, думаю, думаю.

— И что надумали, Юрий Борисович?

— Самая большая ошибка — что я попал в мультипликацию. Если бы я занимался живописью, то (скажу скромно) был бы из числа первых живописцев в нашей стране. Я очень хорошо знал, понимал и чувствовал свой потенциал, видел, что у меня получается, а потом все разломилось, пошло в другую сторону.

— Заранее прошу прощения, если мой вопрос покажется вам бестактным: неужели наступило время подведения итогов?

— Честно говоря, меня это не очень волнует. Я всегда в процессе работы. Если делаю фильм, я знаю, что мне надо успеть снять эту сцену, потом другую и так далее. Все начинается с мелких шажков. Когда мы начинали «Шинель», я говорил кинооператору Саше Жуковскому (к сожалению, ныне покойному): «Саша, нам хотя бы одну сценку снять, хоть что-нибудь увидеть, я с ума схожу!» Дальше ты становишься сволочью ненасытной: снял сценку, и вдруг увидел то, что не предполагал. Иногда это сюрпризы, которые тебя сбивают с ног, и ты думаешь, туда ли двигаешься, иногда ты увидишь в сцене состояние, о котором даже не имел представления, что можешь его получить. Или вдруг ничего не видишь. Потому что, снимая, ты видишь статичный кадр. Чтобы получить движение в мультипликации, нужна сумма кадров. Это, кстати, еще и ответ на ваш вопрос: все должно быть сцеплено, иначе не будет желаемого результата. Итог — отсутствие движения. Сейчас я опять нахожусь в состоянии поиска, когда нет суммы кадров, когда надо стереть пыль со стекол, увидеть хотя бы одну сценку, чтобы посмотреть, что ты можешь, что от тебя ушло, в каком состоянии твои руки… Помните, как сказал герой Никулина в замечательном фильме Кулиджанова «Когда деревья были большими», сделав деталь на станке: «Ручки-то помнят». Замечательная фраза. Мне хотелось бы знать: а ручки-то мои помнят? Никакими стараниями умственными ты не достигнешь того, что пойдет помимо твоей воли, когда руки сами окунутся в пространство творчества. И если я почувствую, что руки летят, и уже не вижу кончики пальцев, значит, пришло то самое.

— Но не одними же руками творится искусство. Хотя вдохновение — птица залетная.

— В мультипликации я переживал идеальные состояния вдохновения, и они ко мне не раз возвращались на фильме «Сказка сказок». Пожалуй, это единственный фильм, где мне страшно хотелось вернуть время, безвозвратно проглоченное алчной Летой, как говорил Бродский.

— Можно задать личный вопрос? Был ли вами прожит идеальный сценарий любви? Каким вы себе его представляете: встретились, полюбили друг друга, прожили сто лет вместе и умерли в один день?

— Мой идеальный сюжет скорее выражен в моей жене Франческе, чем во мне. Если у нас сохранилась семья и мы друг для друга, то только благодаря ей. Я в этом смысле человек очень разрывной, лихорадочный, у меня нет цельности. В редкие мгновения я чувствую полное умиротворение, и это только благодаря Франческе. Я в браке, любви — сторона разрушительная.

— То есть идеальный сюжет любви в вашем случае — только при наличии терпеливой, все понимающей и прощающей супруги?

— Для меня — да, но не в смысле практического пользования женою, а восхищения. В идеальный сюжет любви входит и любовь к ребенку. Когда у меня появилась внучка Яна, состояние было невероятно возвышенное. Мои другие внуки могут обидеться на меня, но Яночка осталась в каком-то особенном ряду. При воспоминании о ней у меня начинается кровоток. Хотя у меня семь внуков: пятеро детей у сына и двое у дочки.

— Как вышло, что ваши дети обзавелись таким внушительным потомством? Это ваше влияние?

— Нет, я к этому не имею отношения. Сын мой Боря и его супруга — верующие, у них в этом смысле принцип «сколько Бог дает». Я не связан с Богом конфессионально: некрещеный и даже нерелигиозный в строгом смысле. Боря-то мой крещеный, православный, у них все другое, и я им завидую. Я такой цельностью не обладаю. После армии мой сын занимался живописью, причем делал успехи, можно сказать, просто влетел в живопись. Вскоре все это бросил, уехал в город Курчатов и там оказался в числе людей, которых воспитывает храм. Там он женился. И родил пятерых детей.

— Какие разные пути у отца и сына.

— Зачем ему идти по моему пути? Думаю, личности наших детей формировались под воздействием культурного пространства, в которое мы их окунали. Книги я им читал с раннего детства. Даже не знаю сейчас, читает ли он. Точно знаю, что больше всех читает Яночка. Боря, скорее всего, читает религиозную литературу.

— Был ли в вашей семье культ родителей?

— Вы имеете в виду нас? Нет и еще раз нет. Мы никогда не культивировали ни мое имя, ни имя Франчески. И вообще я всегда относился с брезгливостью к успехам, которые дают право хвалиться родителями, это была запретная тема. И до сих пор нет никакого культа.

— Юрий Борисович, как жить, чтобы не бояться возраста?

— Я все время говорю: надо иметь мужество заниматься искусством. Но, поверьте, мужество и искусство только тогда совмещаются в одно целое, когда ты абсолютно открыт тому, что происходит в жизни. И если человек аккумулирует в себе знания только ради того, чтобы блеснуть ими в обществе, это онегинщина. «Во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь» (цитата из «Книги Екклесиаста». — «Труд»). Мыслящий человек всегда печален, никуда не денешься. Эмоционально эти вопросы не решаются вообще. Мне кажется, в человеке должен сохраняться восторг от жизни. Но какой восторг, когда все болит, или без рук, без ног? И тут личные вопросы становятся вопросами для страны, потому что если страна не живет проблемами одного-единственного человека, то эта страна не стоит ничего. Но сегодня мне не хочется говорить на эту тему. Пушкин угадал своего «Медного всадника», у поэта жизнь была трагическая, в несоответствии устремленности и реальности жизни. Он человек, которому открылись безд-ны истины, и он жил среди этих бездн. И мужественно преодолевал несчастья. А Данте… легко ли ему было?

— Я хотела бы поговорить о мужестве другого толка — мужестве принимать старость.

— Пушкин в свои 36 лет был уже старик. И Данте тоже. А вот Гете — он всю свою жизнь работал над «Фаустом». И времени не замечал, наверное. Опять вспомню Иоселиани, который сказал: «Если человек умнеет, если ему дана эта физическая возможность, это свойство — умнеть и прочитывать все дальше и дальше, углубляясь в жизнь, — он испугается жизни». Он испугается мысли, что никому не нужен. Человек должен постоянно находиться в состоянии мысли. Когда мысль уходит, все заканчивается. Не спасет физическое здоровье, бег на месте и так далее. Почему какая-то деревенская старуха находит выход? Потому что у нее плотные связи с миром. Почему художник Дмитрий Митрохин до 90 лет не расставался с карандашом? Он был болен, не выходил из дома, но у него оставалась способность держать карандаш, и последние натюрморты, которые он рисовал, — это иголка с ниткой, лекарства, орехи… Поэтому в реальной жизни нет для художника высокого и низкого. Шарден тоже писал горшки и закопченные кастрюли. Это значит, что художник устремлял на них свою мысль и этот объект — самый элементарный — ему возвращал чувства из другого пространства. Митрохин был уже не способен провести ровную линию, но его последние работы потрясают уверенностью, звучностью образов. Это не урок оптимизма, это урок жизни.

— Точный пример. Ведь именно Митрохин опроверг мнение Гамсуна, что ни от одного человека нельзя ожидать, чтобы он после 50 лет писал так хорошо, как писал до этого.

— Попытаюсь приблизительно процитировать Андрея Митрохина, в его словах — ответ на все вопросы: «Художник видит скрытую жизнь… Почти всегда я нахожу в вещах доброту, дружелюбие. Иначе зачем о них рассказывать? Когда меня спрашивают, какие работы я ценю более всего, я обычно отвечаю: те, что сделаю завтра. Потому что работа всей жизни — подготовка к завтрашнему дню». Конечно, он понимал, как болен, как стар. Обстоятельства сходятся таким образом, что рок становится неотвратимым. Ты знаешь, что есть рок, дальше нужна сила для его преодоления. Когда ты не можешь преодолеть его, ты хотя бы способен его понять. Способен понять, что не можешь справиться, и в то же время у тебя в голове целый мир, который ты собрал за свою жизнь. Как сказал Пастернак, «и тут кончается искусство, и дышат почва и судьба».

Резюме «Труда»

Юрий Норштейн, художник, режиссер мультипликации

Родился в 1941 году в Пензенской области в эвакуации.

Учился на двухгодичных курсах мультипликации, окончил в 1961 году.

Работал на студии «Союзмультфильм».

Снял ленты «Лиса и заяц» (1973), «Цапля и журавль» (1974), «Ежик в тумане» (1975), «Сказка сказок» (1979), «Зимние дни» (2003), заставку «Спокойной ночи, малыши!» (1999). Работает над фильмом «Шинель» (с 1991 года).


Loading...

Почему лидер Каталонии отложил провозглашение независимости от Испании?
ЭКСТРЕННЫЙ СБОР НА ПРОТИВОРЕЦЕДИВНОЕ ЛЕЧЕНИЕ НЕЙРОБЛАСТОМЫ IV СТЕПЕНИ, ВЫСОКОЙ ГРУППЫ РИСКА!!! Мишаева Ксюша, 2.5г.