Во всех спектаклях этих дней обозреватель «Труда» увидел тему любви (впрочем, есть ли в искусстве другие темы?), но насколько по-разному ее преподнесли пластично-обаятельная Сильви Гиллем и судорожно-невротичный Жозеф Надж!
Компания бывшей звезды Парижской оперы, а ныне столь же звездной представительницы современного танца Сильви Гиллем привезла на фестиваль программу одноактных композиций под общим названием «За 6000 миль». Название навеяно знаменитым землетрясением в Фукусиме, эхо которого докатилось до Франции не столько сейсмическими колебаниями, сколько волной сочувствия – отсюда интимный характер каждого спектакля, контрастирующий с планетарным звучанием заголовка.
Что означает название «27’52”» композиции Иржи Килиана, остается только догадываться. Может быть, то, что спектакль знаменитого чешско-нидерландского хореографа идет без малого 14 минут, и участвуют в нем двое: итого ровно 27 минут 52 секунды человеческих эмоций? Эти двое – мужчина и женщина, чьи чувства робки и импульсивны одновременно. Актеры (Аурелия Кайла и Лукаш Тимулак) под препарированную медитативную музыку Малера движутся краткими «порывами», это как бы осторожное изучение друг друга, с целомудрием почти «джульеттным», – а когда близость обретена, Он вдруг растворяется в небытии (скрывается под черным пологом) и Она исчезает вслед за ним: существовать порознь для них невозможно.
В следующей постановке – «Rearray» прославленного британца Уильяма Форсайта – появляется уже сама Сильви Гиллем в паре со своим многолетним партнером Николя ле Ришем. Это уже более сложная композиция: семь микроминиатюр, сперва кажущихся просто упражнениями, но постепенно все более обрастающих характерностью и сюжетностью, разумеется, лишь намеченной. Одна из миниатюр – это как бы уличная сценка двух подростков, чья вихляющая походка «руки в брюки» – бравада и закомплексованность одновременно. А ближе к концу образ Сильви начинает неуловимо напоминать тех инфантильных героинь, которых с непередаваемым обаянием создавала в своих телебалетах 1970-х годов Екатерина Максимова.
Третий спектакль, «Bye», поставлен звездным шведом Матсом Эком уже для одной Сильви. Трактовать бессловесный танец – дело не очень благодарное. И если одна из рецензенток парижской премьеры увидела в этой 20-минутной композиции (на музыку последней фортепианной сонаты Бетховена) образ молодой женщины, которая решила поэкспериментировать над собой и представить себя старушкой, то автору этих строк скорее увиделась попытка просто рассказать жизнь женщины – одной из множества. И если сперва мы видим на светящемся в темноте экране нечто космически-неопределенное, то постепенно это обретает контуры человеческого глаза, лица, фигуры, в которых мы узнаем Гиллем… А потом из-за экрана неожиданно выбирается сама Гиллем во плоти – девочка в немудреной юбчонке, провинциальном жакете и неуклюжих чоботах, этакая обитательница столичного пригорода, которой еще предстоит раскрепоститься, познать свою собственную глубину (это символизируется тем, что ботинки сброшены, и в природной красоте явлена пластика великой балерины). А в конце она снова заходит за экран, откуда, уже опять в виде проекции, прощально машет нам рукой, растворяясь в толпе подобных ей обыкновенных людей, женщин и мужчин, перешедших грань между физическим бытием и воспоминаниями.
Если прощальный жест из программы Сильви Гиллем трудно было наблюдать без комка в горле и хотелось запомнить надолго, то итоговое ощущение от спектакля Жозефа Наджа «Sho-Bo-Gen-Zo» – скорее оторопь и желание побыстрее стряхнуть с себя мрачно-невротическую атмосферу этого представления. Может быть, такова вообще судьба людей тонкого душевного устройства и притом с «подорванными корнями» – жить с ощущением перманентной мировой катастрофы? Вспомним полунемца-полуеврея Альфреда Шнитке, обреченного родиться и умереть в России, чья музыка трагична порой до степени отчаяния. Так и у Наджа, этого венгра из несуществующей ныне Югославии, ставшего французом, чутье пластической выразительности развито до предельной остроты. Но если героини Гиллем – это средоточие тепла и обаяния, то его стиль – максимальная сумрачность, даже судорожность. Впрочем, всех подробностей его нынешнего сюжета (пишут, что он навеян историей одного из основателей философии и практики дзен Эйхея Догэна) не расшифровать без подробного знакомства с биографией прототипа. Что означают все эти хождения в бумажных колпаках или белая пластилиновая фигурка единорога, перелепляемого потом в человечка? Зачем герой (Надж) с риском для здоровья своей партнерши (Сесиль Луайе) забрасывает ее разным хламом, в том числе тяжелым, в куче которого потом оба отыскивают себе ботинки? Каков смысл долгой игры со стульями, на которые исполнители не только садятся и ложатся, а даже пытаются пить нечто невидимое из их ножек?.. Но может быть, эти подробности не так и важны, ясно же, что тут – снова про Мужчину и Женщину, сперва со всей очевидностью японских (он – в полном воинском параде, она – в кимоно), но вскоре меняющих одежду на универсальный брючный костюм. И так же ясно, что они любят друг друга: как бережно в одном из эпизодов он носит подругу… Впрочем, не с такой ли аккуратностью носят тяжелое бревно, которое, упади оно на ногу, причинит немало неприятностей? Вообще герои чаще всего напоминают сомнамбул или скрюченных невротиков с бессмысленными деревянными улыбками, а чем дальше, тем больше все это походит на клоунскую пантомиму.
Конец у нее, однако, вполне серьезный: герои уходят за черный занавес, на котором налеплена та самая человеческая фигурка, только уже кроваво-красная… В отличие от героини Сильви Гиллем, задержать их на пути в мир иной не хочется.
