Петр Басманов: «Нас, работавших в 1950-х годах, авария Чернобыля не удивила»

Георгий Настенко
09:09 26 Апреля 2011г.
Опубликовано 09:09 26 Апреля 2011г.
Лауреат Ленинской премии, ведущий сотрудник научно-исследовательского физико-химического института имени Л.Я. Карпова рассказал «Труду» о своем опыте работы в Чернобыле

— Петр Иосифович. Сейчас уже можно сказать, что неправильно делали при тушении пожара?

— Этого никто не знал и до сих пор никто не знает. Так же как и на «Фукусиме». Я только в одном уверен: люди, которые там работали, делали это не за страх, а за совесть. Но, с другой стороны, если бы у нас не было чернобыльского опыта, сейчас мы были бы просто беззащитны перед подобными катастрофами. Но принципиальное решение было принято правильное — закрыли источник опасности саркофагом. А несчастные случаи могут когда и где угодно произойти. Вот я 65 лет хожу на работу благополучно. А в один непрекрасный момент на ровном месте могу споткнуться, упасть и лицо себе разбить.

— Как вы впервые попали в Чернобыль?

— Впервые я туда попал 2 июля 1986 года. И потом ездил каждый год пять раз. У меня было несколько функций. Первая — создание машин для ликвидации последствий, в основном разбором завалов, и обеспечение экипажей этих машин всеми необходимыми средствами защиты. Соответственно, я постоянно принимал участие и в отслеживании работы этого средства защиты. В Москве начали готовить такие машины. Вторая работа — оценка загрязнения воздуха, концентрации примесей в воздухе рядом с самой станцией и в разных зонах вокруг АЭС. Исходя из этих оценок, выбирали и соответствующие средства индивидуальной и коллективной защиты ликвидаторов. Третья моя функция: респиратор «Лепесток», который применялся в Чернобыле и многих других зараженных местах, был создан при моем непосредственном участии. Так что я отслеживал эффективность его работы. А через какое-то время запускали третий блок Чернобыльской АЭС, и я принимал участие в отслеживании выбросов уже от этого нового блока. Всего из лаборатории аэрозолей нашего института в Чернобыле работали 11 человек. Руководил всем проектом Игорь Васильевич Петрянов — он ушел из жизни в 1996 году. А я, как правило, возглавлял маленькие группы из нашего института.

— Расскажите, пожалуйста, об истории создания этого изделия, которым снабжены почти все промышленные предприятия России.

— Респиратор «Лепесток» мы начали разрабатывать в 1954 году. Сейчас этому агрегату 57 лет. Модификации идут постоянно. Сейчас употребляются более сложные устройства, которые уже язык не повернется назвать «слюнявчиками», как первые серии. Всего выпущено 6 милрд. экземпляров разных модификаций «Лепестка». Это серии под номерами 200, 40 и 5. Эти цифры означают предельные концентрации аэрозолей. 200 — это значит до 200 ПДК. Потом стали выпускать агрегаты с добавлением угольных элементов, и они уже работали фактически как противогазы, то есть ловили как вредные аэрозоли, так и газы. Выпущено множество модификаций. Применяются изделия и на урановых рудниках, и на самых новейших комплексах, связанных с ядерной энергетикой.

— Можете их сравнить с зарубежными аналогами?

— «Лепесток» имеет свою законченную совершенную конструкцию. Некоторые модификации не меняются десятки лет и работают эффективно. Из легких респираторов они самые надежные.

— А иностранные Россия сейчас импортирует?

— Какие-то поступают качеством не лучше обычной марлевой повязки. Раньше мы производили ежегодную аттестацию своих изделий. А вот недавно мне попался «Лепесток», выполненный из брезента. Свое же изделие я и не узнал. У нас было три предприятия, которые делали по 50 млн. штук в год. А сейчас, по моим подсчетам, его производят на 25–30 предприятиях, которые мы не в силах контролировать. Берут с хорошего предприятия изделия и отдают их на сертификацию. А потом сами «лепят» непонятно что, слегка похожее с виду, и эта продукция идет как сертифицированное изделие. Изделие пользуется спросом, так что покупают оборудование и клепают респираторы, которые фактически не проходят никакой контроль качества. И таких предприятий десятки. И все эти изделия называются «Лепесток». Хотя на самом деле из трех предприятий два «ушли» от нас, оставшись в Эстонии и Таджикистане. В России нормальные, качественные «Лепестки» производят только в Кимрах Тверской области — они производят с 1956 года. Лишь там нам удается производить контроль.

— А за рубеж экспортировали?

— Нет. В капстранах производили свои, но худшего качества. Мы убеждались в этом, ежегодно проводя испытания и сравнивая советские аналоги с зарубежными. Но с 1991 года эти испытания по ряду причин фактически были упразднены. А сравнивать качество тех и других тем более никто не хочет.

— Какие ощущения у вас остались от Чернобыля?

— Главное: в экстремальных условиях люди проявляли все свои лучшие качества. Нас там поселили в квартире, покинутой местными жильцами. Питание нам организовали прекрасное. Одних только салатов 10–15 сортов. Вода бутылированная, множество разновидностей. Кормили нас прекрасно, обслуживали великолепно. Но мы тогда на бытовые условия не обращали внимания. Ведь мы старались как можно быстрее выполнить свою работу. И на нас, поработавших в атомной промышленности с 1950-х годов, аварии даже масштаба Чернобыльской не произвели большого впечатления. Разве что развалины бывшей станции оставили неприятное ощущения. Жуткий вид имела Припять: стоит микрорайон из 12-этажных домов, на балконах висит белье, у подъездов — детские коляски. И весь этот микрорайон абсолютно безлюдный. Витрины магазинов, полные разных товаров. А лето было очень жаркое. Продукты торопились убрать, чтобы не гнили. А промышленные товары остались. Вымерший город. А с другой стороны, с виду городок чистый, аккуратный, даже уютный. Но у меня работы было много. Постоянно был чем-то занят, и по сторонам некогда смотреть было. Все работали очень напряженно и организованно. Никто из специалистов, приезжавших в ту зону, не болел ни отравлениями, ни насморком. Никаких эпидемий, несмотря на жару. Все необходимые меры были приняты оперативно. А в городе Чернобыле даже довольно скоро наладили работу и кинотеатров, и других культурных центров.

— Какие трудности были?

— Например, приезжают на работу в зараженную зону новые контингенты военнослужащих. Территориально они разбросаны далеко друг от друга. Пока мы обойдем всех, пока проинструктируем о мерах безопасности, у них уже заканчивается срок пребывания. И вскоре нам приходится так же инструктировать новых. Но мы старались: писали нужную информацию в плакатах, в инструкциях. И мне сейчас приятно вспоминать. Смотришь фотографии  у всех на носах «Лепестки».

— Расскажите об авторах «Лепестка».

— Кроме меня над изделием работали Сергей Николаевич Шацкий, Семен Михайлович Городинский и Игорь Васильевич Петрянов — наш академик. Городинский и Шацкий представляли Институт биофизики, а Петрянов руководил работой в Институте имени Карпова. В 1953 году вышла первая партия ШБ-1 (Шацкий — Басманов). В 1966 году за него нам была присуждена Ленинская премия.

— А какое у вас образование?

— Учился я в заочном политехническом. Но я его не окончил. Так что, в отличие от своих коллег, не имею не только докторских и кандидатских степеней, но и высшего образования. Впрочем, кроме меня есть в науке еще лауреаты Ленинских премий, не имеющие высшего образования. Они, как и я, начинали трудовую биографию в военное время. В школьные годы я работал на производстве снарядов, а почти сразу после войны пошел в Институт имени Карпова. Вот и работаю там почти 65 лет. Мне сейчас пошел 86-й год. До сих пор работаю. Сейчас я в Чернобыль не езжу. Практически через каждые два месяца ездит в Чернобыль мой товарищ по работе Борис Огородников — он там следит за состоянием воздуха в реакторе и поблизости от него. Борис Иванович тоже получил Ленинскую премию, но уже за разработку тканей для респираторов типа «Лепестка». Ему 75 лет (родился в 1935 году), но при этом он не только продолжает работать в Чернобыле, но даже тренироваться там! А приезжая в Москву, Борис Иванович продолжает успешно выступать на соревнованиях по спортивному ориентированию.

— Чем принципиально отличается «Фукусима» от Чернобыля?

— В Японии случился взрыв не атомного, а теплового характера по причине природных катаклизмов. У них потекли трубы, раскололся бетон. Рассчитано было на 7 баллов, а уровень достиг 10 баллов.

— Они недооценили возможности стихии?

— Я не люблю критиковать в подобных ситуациях. Вся жизнь человека — сплошные ошибки и их исправления. Проектировали этот комплекс японцы 30 лет назад. Всего учесть невозможно.

— Часто в нашей печати перевирали реалии Чернобыля?

— А я особо на нашу прессу не обращаю внимание. Читаю только источники, вызывающие доверие. В 2006 году вышла в печать книга руководителя строительства саркофага Игоря Беляева. Он сам много сил положил на ликвидацию аварии. И его книга «Чернобыль, вахта смерти» наиболее объективна и точна фактически. И при этом интересно читается, содержит прекрасные иллюстрации.

— Кроме Чернобыля какие запоминающиеся командировки у вас были?

— Куда бы мы ни приезжали, везде у нас оставались друзья. В Таджикистане, Украине, Эстонии, Сибири, на Урале. Именно этот фактор для меня наиболее запоминающийся в работе. В основном наши командировки были связаны с атомными электростанциями и промышленными предприятиями. Если чувствуешь, что делаешь полезное дело, то делай это на совесть. Я старался жить именно так. Именно поэтому я чувствую себя счастливым человеком.




Как предотвратить в будущем массовые расстрелы в учебных заведениях?