В октябре ВОЗ опубликовала обновленные Глобальные оценки здравоохранения за четверть века. Сенсация: сахарный диабет, прежний лидер по скорости прироста смертности, передал пальму первенства деменции: там рост втрое! Даже в РФ в последние годы «заметили» эту болезнь: раньше ее списывали на «плохие сосудики». Но все равно до диагностики пожилых родственников доходят, по данным аналитиков из НАФИ и проекта Деменция.net, лишь 10% семей. А ведь каждый четвертый в России признается, что среди близких были или есть родственники с деменцией — чаще всего это болезнь Альцгеймера.
24 октября в Москве пройдет Вторая международная конференция по болезни Альцгеймера и деменции. В числе докладчиков будет и главный внештатный гериатр Минздрава Ольга Ткачева. По ее словам, сейчас в России около 2-2,5 млн больных деменцией и более 1 млн человек — с Альцгеймером (самая частая во всем мире разновидность деменции). Но официальный диагноз есть лишь у 5-10% из них, то есть более 90% остаются «невидимками». Например, «по Альцгеймеру» в стране на учете стоят лишь 52 тысячи человек (а в прошлые годы и вовсе около 9 тысяч)! Кажется, даже в чатах и на форумах, где делятся советами и рассказывают о своем «крестном пути» родственники таких больных, личных историй в десятки раз больше.
«Мама перестала меня узнавать в одночасье. Я вышла гулять с собакой, а когда вернулась, она меня не впустила: кто ты такая? Я злилась, пыталась ей объяснить, но в конце концов пришлось звать слесаря. Крики стояли на весь подъезд, приехал участковый. Однако вызывать «психушку» не стал, как я ни просила: мы не стояли на учете в психдиспансере. Так началось мое знакомство с Альцгеймером».
«Отец стал обвинять маму в том, что она ворует его пенсию и продает вещи. Начал запирать от нее шкафы и двери. Думали, это у него от старости, 78 лет все-таки. Из-за конфликтов изолировали его в отдельной комнате. И лишь когда перестал узнавать внуков и попытался выйти в окно, вызвали психиатра. Диагноз: деменция по типу Альцгеймера, умеренно тяжелая стадия».
«Мама, в прошлом преподаватель вуза, жила отдельно. Как ни позвонишь — «Дорогая, у меня все чудесно». А потом вдруг заблудилась в собственном дворе и: отдала все сбережения женщине, которая взялась ей помочь. Только тогда пошли к врачу».
«Бабуля всегда отлично готовила, а тут вдруг супы стали пересоленными и недоваренными. Мы списывали это на обычную невнимательность. Но когда она натерла в макароны вместо сыра мыло, заволновались всерьез. А пока дошли до врача, она уже не помнила, как пользоваться ложкой»:
— К сожалению, довольно типичная ситуация, — объясняет врач-невролог, кандидат медицинских наук Олег Шатков, которого я попросила прокомментировать эти примеры. — В Европе и США люди 55+ в большинстве своем (60-70%) боятся потерять разум и независимость даже сильнее, чем умереть от остановки сердца, и при любом подозрении на когнитивные проблемы бегут на скрининг мозга. А у нас больше всего страшатся онкологии, инсультов и инфарктов. Деменция — в конце списка. И тому есть несколько причин.
Во-первых, исторические. Долгое время в нашей медицине (как прежде в СССР) диагноз «болезнь Альцгеймера» относился исключительно к сфере психиатрии. И родственники до последнего не хотели вести близкого человека к психиатру, чтобы его не поставили на учет в «психушку» (ПНД). А медики и не настаивали, диагностируя ДЭП (дисциркуляторная энцефалопатия) или ХИМ (хроническая ишемия мозга), которые лечили капельницами и нейростимуляторами. Они при Альцгеймере бесполезны, но других-то препаратов не было.
Так совместными усилиями в обществе создалось и глубоко укоренилось мнение, что потеря памяти, чудачества и маразм — это естественные спутники старения, а не смертельная болезнь, какой деменция является на самом деле. Вот семьи и не спешат к врачу, начиная бить тревогу, только когда человек перестает узнавать близких или у него появляются галлюцинации. А между тем фармакотерапия, начатая на этих этапах (см. таблицу внизу), может лишь купировать агрессию или бред. Хотя те же препараты, назначенные на ранней стадии, поддерживают нейрохимический баланс и не дают погибать здоровым клеткам мозга. Ранняя диагностика — это терапевтическое окно возможностей. Закрыв его, мы теряем время, которое уже никогда не вернуть.
Есть и еще один миф, о котором упомянула президент Фонда помощи пациентам с деменцией и их семьям «Альцрус» — организатора международной конференции в Москве Александра Щеткина:
— Главное заблуждение, которое нам приходится разрушать каждый день: «Зачем идти к врачу, если это все равно не лечится?». Да, радикального лекарства от болезни Альцгеймера, когда в мозге накапливаются патологические белки и нарушаются связи между нейронами, что приводит к их гибели, пока нет. Но есть огромная разница, проведет ли человек следующие пять лет, общаясь с семьей, или в состоянии тяжелого распада личности, страдая сам и заставляя страдать близких. Ранний диагноз — это шанс для семьи подготовиться, а для пациента — сохранить свое «я» как можно дольше. Инструменты для этого есть, нужно просто перестать бояться психиатров и гериатров...
Звучит, что и говорить, убедительно. Хотя, боюсь, из всех инструментов диагностики, на которые намекает руководитель фонда «Альцрус» (а в их перечне и МРТ со спецпротоколами, позволяющими врачам увидеть атрофию центра памяти, гиппокампа, на самых ранних этапах (важный маркер болезни), и исследования крови и спинномозговой жидкости на специфические белки, и ПЭТ-томография, когда специальное вещество подсвечивает скопления тех самых зловредных «бляшек» в коре головного мозга, и генетические тесты), в регионах по ОМС будут доступны лишь опросники Mini-Cog и тест на рисование часов, которые терапевты и гериатры и сейчас проводят в поликлиниках. А все прочее останется для элитного потребления в Москве и городах-миллионниках: слишком дорогое нынче это удовольствие.
Но есть и хорошая новость. Чтобы поймать болезнь на ранней стадии, и с этим согласны практически все специалисты, даже этих простеньких тестов может оказаться на первых порах достаточно. Но при двух условиях. Во-первых, терапевты в регионах не будут отмахиваться от жалоб пожилых людей, дескать, что вы хотели, это возраст, и проведут-таки эти тесты. А второе и главное: близкие наконец поймут, что ранняя диагностика деменции и Альцгеймера сегодня держится даже не столько на бюджетах, сколько на внимании семей к своим пожилым родственникам, готовности привести их к врачу. Чтобы успеть, пока не закрылось окно возможностей.
Ну и чтобы не винить себя потом. Как сказала Ирина, та самая, что вышла погулять с собакой, а вернулась чужой дочкой: «Если бы я знала, что это у мамы не старческие капризы, а болезнь, я бы не злилась, не ругала ее, а просто обняла и пожалела. Иногда мне снится, что я делаю это. И просыпаюсь в слезах».
