Забыла наушники, а за окном темень, ничего не видно, так что высматривать что-то и отвлекаться не получается. Двери вагона на шарнирах — каждый входящий и выходящий энергично их распахивает и бросает на произвол, они ударяются друг о друга со страшным лязгом. Неужели людей не учили придерживать за собой двери? Впрочем, не помню, чтобы в детстве нас чему-то такому учили: просто сказали раз — и ты запоминал. И такие же дети окружали повсюду, во дворе, в школе, которые простые вещи запоминали сразу — на то они и простые.
Моя немецкая подруга учила свою дочь есть с ножом и вилкой. Сердилась, но при этом через раз в свой родительский монолог вставляла вежливые выражения типа «пожалуйста» да «будь добра». Хотя к чему бы эти церемонии, не проще самой ее по-быстрому накормить, раз уж мы так торопимся? «Нет! Если ребенок в три года не умеет управляться с ножом и вилкой, значит, с ним что-то не так».
Немцы, что с них взять. Хотя дело не в нации. Мы шли с мужем к физфаку через Шварцвальд — физический факультет Нюрнбергского университета стоит в лесу, там в огромном стеклянном кубе корпуса располагаются все естественные факультеты, куда можно войти круглосуточно по ключу-карте. Так вот, мы шли к нему глубокой ночью по узкой грунтовой тропинке, можно сказать, пробирались сквозь лес. Я грызла яблоко и болтала без умолку, потому что мы долго не виделись. И вот я приехала, он меня встретил, и мы идем. Догрызла яблоко и пульнула огрызок в темноту. Муж исчез и появился через минуту с моим огрызком. Я смутилась: «Ты че? Это же не пластик, не бумажка, огрызок только удобрит почву?» «Не отвлекайся, рассказывай, — сказал муж. — Просто мне неуютно, как подумаю, что тут будет что-то валяться».
Теперь и мне это понятно. Когда в подъезде тушинского дома протираю влажными спиртовыми салфетками грязные подоконники, Люся, наша соседка, возмущается: «Еще за этих уродов делать их работу!» И я с ней согласна, так как тоже не люблю делать работу за «уродов». Чего я не понимаю, так это того, как можно ночью выходить в этот самый подъезд со стаканом кофе, а потом оставлять его там смятым в коричневых лужицах с налипшей пылью.
Опять же вспомнила Карин, которая учила дочь, она живет в Бестензее. По названию ясно, это лучшее из озер. В 18 километрах от Берлина, и туда мы с ней как-то ехали. Попадались озера, похожие на темные правильные блюдца. В них стройными рядами плавали правильные утки, а склоны запорошены правильным зернистым снегом.
— Здесь поворот, на котором я когда-нибудь отдам ложку, — говорит Карин. Это она образно выразилась, по-нашему значит «отдать концы». — Сто раз говорила Юргену, что на крутых виражах с машиной что-то происходит, а у него все руки не дойдут...
Тут машину потащила боком неведомая сила — прямо в лучшее из озер.
— Ты же пристегнута? — не теряя присутствия духа, спросила Карин. Попутно снимая очки, чтобы убрать их в бардачок.
Мы начали падать. Просвистели на боку, потом бесшумно перевернулись и снова завалились — на другой бок. И встали. Застряли между двух ив! Их на берегу было ровно две.
Нас достали. Энергичные, хорошо выбритые мужчины в фирменных жилетах легко карабкались по склону, что-то измеряли, попутно дали нам горячего кофе из термоса.
Карин сидела на склоне и кашляла в кулак. Ей протянули бумаги на подпись.
— Извините, — сказала она. — Я очки сняла, когда мы начали падать, чтоб осколками не порезаться.
— Вы все сделали правильно! — с деловитой нежностью потер ей плечо старший. — Вписались сантиметр в сантиметр. Иначе — капут!
Моя электричка идет из Холщевиков час пятнадцать, за это время двое пассажиров аккуратно довели створки дверей друг до друга. Я этих двоих почти любила.
