Труд: АНДРЕЙ ВОЗНЕСЕНСКИЙ: СКВОЗЬ ЭТО ИМЯ ПРОСТУПАЮТ ТЕРНИИ

Главная Жизнь 01:01 10 Февраля 2001 170

АНДРЕЙ ВОЗНЕСЕНСКИЙ: СКВОЗЬ ЭТО ИМЯ ПРОСТУПАЮТ ТЕРНИИ

Сегодня в подмосковном Переделкине отмечают день рождения великого поэта Бориса Пастернака. Но дату эту стало возможным отмечать лишь 11 лет назад, как и музеем стал этот дом лишь в это время. Сегодня мы печатаем полученное из архива президента РФ храняще

Соломонова Ольга

Напечатать

- Над именем Бориса Пастернака в те дни нависали тучи. Роман "Доктор Живаго" еще недавно считался запрещенным. Вандалы, пытаясь уничтожить память о поэте, разбили на его даче нейгаузовский рояль. Лидеры позорного судилища над Пастернаком оставались на своих номенклатурных местах. Было отказано в проведении юбилейного вечера Пастернака в Большом театре.
Став председателем комиссии по литературному наследию поэта, я ввел в комиссию Лихачева, Демидову, Кушнера, Евгения Симонова. Это был цвет русской интеллигенции. С их поддержкой я написал письмо М.С.Горбачеву, которому верил. Вот это письмо.
"10 февраля 1990 г. мир будет праздновать 100-летие Б. Пастернака. ЮНЕСКО отмечает эту дату. Время показало, что Б. Пастернак не только крупнейший поэт нашей страны, но и духовный полюс столетия. Этот юбилей будет свидетельством торжества нашей культуры, торжества правды, победы над темными силами, победы конкретной политики перестройки в культуре. В Москве должны собраться крупнейшие деятели культуры мира, среди них нет ни одного, кто бы не чтил Пастернака. И наша страна, и Франция, и США, и Италия, впервые напечатавшая роман "Доктор Живаго", и Швеция, присудившая поэту премию, одинаково горячо откликнутся на это событие. Безусловно, празднование должно состояться в Большом театре - подобное случается раз в 100 лет. Кроме того, возникает масса проблем: например, Союз писателей СССР недостаточно обладает валютными средствами, чтобы принять такое количество светил мировой культуры... В виду срочности и духовной важности события обращаюсь к Вам за содействием.
Заранее благодарный А. Вознесенский."
До той поры ни разу не писал писем на высочайшее имя, инстинктивно дистанцируясь от власти.
Письмо сработало. Оно послужило как бы ледоколом, за которым можно было поставить вопрос о музее и о последующих публикациях Пастернака, что я и сделал. С тех пор ежегодно мы празднуем день рождения Пастернака в его доме. Более 50 тысяч паломников посетили музей. Невероятно много сделала для памяти Пастернака Наталья Анисимовна Пастернак, ставшая директором музея. Только что закончился капитальный ремонт. Реставрировано все, как было при Пастернаке, даже узор паркета. Смотрители музея, как и сторожа, - подвижники. За нищенскую зарплату они служат поэту, как служки храма. Много помогли музею поэт Генрих Сапгир, Игорь Холин и журналист Илья Дадашидзе.
Долгое время мы бились, чтобы учредить премию имени Пастернака. И только в прошлом году это удалось. Жюри премии небольшое - Татьяна Бек, Александр Кушнер, Юрий Любимов, Марина Тимашева, Сергей Чупринин. Первую премию получил Геннадий Айги, который вспомнил, что Пастернак сказал ему когда-то: "Найдите Андрюшу Вознесенского и пробивайтесь вместе в литературу". Он меня тогда не нашел. Сейчас это один из крупнейших поэтов мирового класса. Все это стало возможным в результате моего письма (публикуем его сегодня).
- А больше вы к Горбачеву не обращались?
- Да, был еще один случай. Я написал ему письмо о Марке Шагале. Дело в том, что во время столетнего юбилея Шагала, прославленного во всем мире художника, на его родине, в Белоруссии, была развернута кампания его травли - как эмигранта, антисоветчика и, конечно, сиониста. Планирование выставки Шагала в Москве оказалось под угрозой. А это должно было быть крупнейшим культурным событием - драгоценные шедевры Шагала из его личной коллекции, вещи 20-х, 30-х годов - лучший Шагал. Письмо опять сработало. Москвичи впервые увидели выставку гениального художника.
- А как прошел юбилей в Большом театре?
- В Москву приехали крупнейшие писатели мира. Сцену оформил режиссер Сергей Соловьев. Вечер вел Николай Губенко - тогдашний министр культуры. Я открывал его. В партере среди обычной публики, среди диссидентов и поэтов сидели Раиса Максимовна и члены Политбюро, не только те, которые знали цену Пастернаку, как Александр Яковлев или Анатолий Лукьянов, но и те, которые впервые слышали имя поэта. Охрана возмущалась, что ей не нашлось места. А на следующий день было открытие музея в Переделкине, и патриарх мировой драматургии Артур Миллер, открывая музей, сказал с крыльца историческую фразу: "Если бы Гитлер поймал Пастернака, он бы повесил его дважды: один раз - как русского интеллигента, второй раз - как еврея".
- Какие стихи Бориса Пастернака у вас любимые - ранние, поздние?
- У него нет плохих стихов. Это единственный поэт, наверное, у которого просто нет плохих стихов, даже средних нет. Все стихи цикла "Сестра моя - жизнь" я знаю наизусть. И конечно, люблю последние стихи, из "Доктора Живаго", я был свидетелем их создания, знаю, как они писались. И очень люблю божественную "Осень". Когда Борис Леонидович давал их мне, он спрашивал, интересовался, что мне нравится, что - нет. У меня была такая наглость, что я ему даже советовал что-то. И в стихотворении "Свадьба" он поправил несколько строчек из-за меня. По молодости, по дурости я ему говорил, что думаю. Хотя нельзя никогда этого делать, по-моему. Художник сам все соображает.
- Вы писали, что в юности подражали в стихах своему кумиру . А еще в чем?
- Может быть, в том, что я засовывал руки в карманы? На сцене это выглядело вызовом. Но, вероятно, я просто перенимал его привычку. Но обычно он ходил в тужурочке серебряного цвета, такая, знаете, как западные интеллектуалы сейчас носят, типа "сталинки". Поэтому у меня появились свободные курточки - сначала простые, потом кожаные. Я очень любил куртки, не любил галстуков. Но это внешнее.
- Но Пастернак тут, наверное, ни при чем? Я имею в виду вашу нелюбовь к галстукам. Он-то носил галстуки.
- Галстуки у него были, да. Мои отношения с галстуками - другое дело, это с Хрущевым связано.
- Это когда вы пришли в Кремль на встречу Хрущева с творческой интеллигенцией в свитере и когда он орал на вас, потому что не понимал, о чем вы пишете?
- Да, я тогда был в свитере, без галстука. И решил, что вообще не буду галстуки носить. С тех пор, видите, не ношу... Я подражал Пастернаку и в стихах, конечно. Он говорил мне, что этого не следует делать, надо искать свой путь. Тогда я не очень к этому прислушивался. И был такой случай. Я уже учился в институте, был в военных лагерях, писал там стихи. Потом приехал и привез Пастернаку пачку стихов. А он дал мне свои стихи, написанные в то же время. И там некоторые строчки совпадали. Понимаете?
- У Бориса Леонидовича была очень непростая личная жизнь. И все, кто с ним тесно общался, дружил, часто оказывались в сложных ситуациях: с одной стороны - его возлюбленная Ольга Ивинская, а с другой - его жена Зинаида Нейгауз. Как вы, совсем юный в то время, чувствовали себя в этой наэлектризованной атмосфере?
- Для меня вообще это было очень трудно, я же был совсем мальчик тогда. И когда Пастернак познакомил меня с Ольгой Всеволодовной Ивинской, то я влюбился в нее, конечно, как все вокруг. Она была обворожительна. У нее аура была золотая такая, очень сильная. И дальше, когда я приходил к нему домой и видел Зинаиду Николаевну, мне все казалось, что она меня подозревает, что я передаю ему записки от Ивинской. И одно время даже как-то сломались отношения, я стал реже приходить сюда, стал больше бывать у Ивинской, где Борис Леонидович тоже бывал. Но потом я понял, что у поэта всегда должна быть какая-то тайная жизнь. Домой к Пастернаку приходил, когда он читал продолжение "Доктора Живаго" и было много гостей. И мне казалось, что Зинаида Николаевна подозрительно так губки поджимает. Для меня она была священна. Даже помню, что когда от института ездил в турпоездку в Чехословакию, то привез ей на все свои деньги какую-то косметику.
- Почему родственники, наследники великих людей почти всегда в конфликте друг с другом? Сестра Маяковского, например, до последнего вздоха воевала с Лилей Брик. Непростые отношения и у наследников Пастернака.
- Я думаю, это вопрос любви и ревности. Так все знакомые очень любили Пастернака, считали, что он - их собственность. Они считают, что их понимание поэта единственное, и ревнуют к другим. Отсюда ужасные гримасы раздоров. Я стараюсь относиться с пониманием. Евгений Борисович Пастернак часто звонит мне, о чем-то просит. Он следит за изданиями отца и прекрасно с этим справляется.
- У вас дача рядом с пастернаковским музеем, через забор, а улочка эта замечательная носит имя какой-то непонятной личности - Павленко. Сейчас уже никто, наверное, и не знает, кто это такой.
- И слава Богу, что не знают. Мемуары рассказывают, что он сидел в шкафу, когда допрашивали Мандельштама. Видимо, для того, чтобы он потом объяснял, о чем шла речь. Это ужасно, что дача Пастернака на этой улице. Я писал об этом в какой-то газете, но дело не сдвинулось.
- Наверное, чтобы изменить название маленькой улицы в Переделкине, не надо обращаться к президенту или премьеру, достаточно местной власти. Гениальный Пастернак на улице какого-то Павленко - злая ирония судьбы. Давайте в нашей газете попросим местных начальников назвать эту улицу именем Пастернака.
- Или Доктора Живаго. Думаете, откликнутся? А вот еще одна ирония судьбы. Замечательный памятник Пастернаку создала Сара Лебедева. Она сделала гемму, то есть маску, вдавила ее в камень, белый известняк, красивый очень.
- Это на могиле.
- Да. Но очень слабый известняк попался, начал разрушаться. И всю реставрацию памятника инвестировал - кто бы вы думали? - Пал Палыч Бородин. Все обещали, но никто не помог. Он дал, но сам нигде не упоминает об этом.
- Скажите, Андрей Андреевич, когда придет, пусть это будет очень не скоро, ваш стодесятилетний юбилей, кто бы мог сказать о вас так же нежно и бережно, как вы говорите о Пастернаке?
- Когда речь заходит о юбилеях... Я не праздновал ни одного своего. По-моему, юбилеев в стране хватает и без меня. Кстати, Пастернак не праздновал свои дни рождения. Я ему приносил цветы или за день, или позже и говорил, что я это просто так, не ко дню рождения. Он говорил, что день рождения - это траур. Мне было 16 или 17 лет, когда я услышал это. И как-то пришел домой, у меня день рождения, мама мне подарков надавала, а я говорю: это день траура. Мама заплакала, и все обиделись. Но с тех пор я ни разу не праздновал свой день рождения. И я понял, почему Пастернак не праздновал. Потому что его 50-летний юбилей хотели сделать в Большом театре и наградить орденом. Это было в 40-м году, при Сталине. Он отказался, сказал, что он вообще не празднует своих дней рождения.
Не так давно Н.А. Пастернак нашла в бумагах Бориса Леонидовича папку. На ней написано было: "Андрюшины стихи". Там он помечал что-то, исправлял, готовился, видно, перед встречей со мной. А я не знал этого.
К столетию Пастернака я сделал первый плакат в своей жизни "Век Пастернака", и с тех пор пошли мои видеомы. Издательство "Агитплакат" взялось печатать его, но потом мне сказали, что ХХ век - не Пастернака, а Ленина. И кроме того, у меня там Христос, а на советском плакате никогда не было изображения Христа. И этот плакат десять лет назад вышел без марки издательства - они побоялись поставить ее. Страх остался. Но спасибо, хорошо напечатали.
А сейчас век кончился, и я считаю, что это действительно был век Пастернака. Время показало, что это наш лучший поэт ХХ века. А ведь вокруг все великие были: и Мандельштам, и Ахматова, и Хлебников, и Есенин.
Вот и сгорел, вроде спутника,
Кровушки нашей отведав,
Век гениальных преступников
И гениальных поэтов.
Пастернак среди них - первый.

Напечатать

Жизнь 00:01 / 10 Июня 2026 13958

«Не талант, не традиции, не школа - вода. Много воды!»

Эрнст предложил «Ленфильму» покинуть центр Петербурга

Ирина Смирнова

Труд

На завершившемся Петербургском международном экономическом форуме много чего было сказано яркого и судьбоносного, направленного не в будничную хмарь, а к сияющим горизонтам. Однако некоторые дерзкие идеи вызывают...