ЮРИЙ БОНДАРЕВ: КОМУ МОЛИТЬСЯ О СПАСЕНИИ РОССИИ?

Главная Жизнь 01:01 11 Января 2007 141

ЮРИЙ БОНДАРЕВ: КОМУ МОЛИТЬСЯ О СПАСЕНИИ РОССИИ?

Мир вокруг стремительно меняется. Рушатся традиции, распыляется культурный слой. На смену одним идеалам приходят другие. Мы упорно ждем чуда, которое в один прекрасный день если уж не осчастливит нас, то сделает жизнь более устроенной. А чудо все не прихо

Гареев Зуфар

Напечатать

- Юрий Васильевич, чего все-таки недостает нашему человеку, чтобы жизнь в России наладилась?
- Наряду с отрицательными чертами (неповоротливость души и леность) у русского человека много прекрасного - широта, доверчивость, доброта, гостеприимство...
А сколько в России талантливых людей! Но до настоящей национальной идеи "думать и управлять самим собой" мы еще не доросли. На это, увы, еще требуется время...
- "Думать и управлять собой". Разве это может стать национальной идеей? Скорее, романтическое пожелание...
- Национальная идея должна быть связана с культурой. Я настаиваю: именно думать и управлять собой. Если этого нет - происходят глобальные деструктивные вещи.
За последние 20 лет мы лишились 40 миллионов гектаров пашенных земель! Это ли не беда? А сколько лесов теряли и теряем? Разве от культуры мысли, от избытка духовности можно допустить, чтобы 12 миллионов китайцев заселили Восточную Сибирь? Разве можно им отдать в аренду миллион гектаров сибирского леса - ведь там после них, как после саранчи, останется пустыня! Кому это нужно?
А вы говорите - романтическое пожелание. Не романтика это, а духовная экономика, которая по-другому расшифровывается элементарно: любить надо русскую землю и рачительно на ней хозяйствовать. Тогда будет нравственная экономика, которая без культуры мысли, скорее, безнравственна.
И во всем так должно быть: культура первична, а не экономические отношения - в науке, в дипломатии, в политике, идеологии...
- Вы были одним из тех, кто в советские годы активно выступал против поворота сибирских рек. Но сегодня возникают новые экологические проблемы.
- Вы башкир? Я понимаю вас. Есть в Башкирии прекрасное место - Чишмы...
- У нас говорят: деньги есть - Уфа гуляем, деньги нет - Чишма сидим...
- А вот я "Чишма гулял" все свое детство. И когда меня спрашивают, был ли я в своей жизни счастлив, отвечаю, что много этих мгновений было у меня в Чишмах. Каждое лето в Москве меня одного сажали в поезд до Уфы, а из Уфы - в Чишма гулять! Какие были щуки в тех местах, сомы! А какая чистейшая река Белая... Какой лес... Какой воздух...
И приходит горькая мысль: неужели этого ничего не увидят те, кто будет жить дальше? Год за годом мы теряем все больше и больше: сначала экологию природы, потом экологию души, потом экологию нравственных законов... Кому это надо? Кому еще помолиться о спасении России?
- Вы верующий человек?
- Я никогда не заявлял, что я атеист. В какие-то моменты крещусь, так как теперь я крещеный. Правда, крещение произошло в очень зрелом возрасте.
Вообще, я думаю, что крещен дважды. Подозреваю, что мать в свое время крестила меня, но никогда не говорила об этом, нельзя было. Впрочем, два раза креститься не страшно. У нас висела иконка, правда, я ни разу не видел, чтобы она при всех при нас крестилась...
А верю ли я? Вполне верю, что "есть нечто", как говорил Чехов. Может быть, это следует назвать Богом... Может, как Гегель, Высшим Разумом...
P.S. от "Труда-7"
Помню в каком-то девяносто (втором? третьем?) году, когда обнажилась нищета и стыдоба всей нашей российской жизни, наткнулся в переходе на худого, всклокоченного старика с безумно горящими глазами.
Он продавал какие-то старые книги, чтобы чего-то заработать: на хлеб, на лекарство? Одну прижимал к груди. Обложка кроваво-красно горела: "Горячий снег".
Сколько же лет прошло с той поры, когда я был искренне увлечен Винокуровым, Вознесенским, Бондаревым, Трифоновым, Катаевым, пока не узнал совсем другую литературу, которую не печатали в СССР? Чтобы прогнать стыд за "преданные" идеалы неразборчивой молодости, сунул старику крупную купюру, выхватил книгу и нырнул в метро, - словно ушел в совсем другую жизнь. Сказано: человечество расстается со своими идеалами, смеясь. Увы, почему-то не смеясь, даже не улыбаясь...
МИНИ-РАССКАЗЫ
СОБАКА
"...Потом оглох от безмолвия, как в ватном мешке, - автомат молчал, обдавая сухим жаром, выбросив последнюю очередь. И тогда в сознании мелькнуло: "Все. Конец, все. Скорее бы..."
Не знаю, зачем я уперся кулаками в землю, готовясь подняться в рост на бруствере и задыхаясь дикими ругательствами и странным смехом, стал жадно ловить глазами трассы, словно направляя их себе в грудь, как избавление. "Скорее бы, скорее... И нет боли, нет усталости... И ничего нет..."
И вдруг, как бывает, наверно, в безумии, я ощутил чье-то незримое присутствие рядом, чье-то движение за спиной, нечто твердо толкнуло меня в бок - и с ожигающей мыслью, что немцы зашли сзади, я окружен, впереди плен, выхода нет - и я весь в ледяном поту, повернулся и, не веря, увидел обсыпанную пылью и пеплом собачью морду, вытянутую ко мне на передних лапах.
Она, собака, лежала на животе, красные от дыма глаза ее по-человечески плакали крупными слезами, снизу смотрели на меня умоляюще и покорно, как смотрят лишь одни собаки. Она схватила меня за край гимнастерки и стала отползать на животе, пятиться, потянув меня за собой. Она не отводила от моего лица слезящихся глаз, и я, еле сознавая, что подчиняюсь этому почти человеческому призыву нерешительно двинуться за ней, пополз по земляным буграм в направлении горящих домов.
Она привела меня в подвал - погреб разрушенного дома, и я помню, как сидел среди кислой сырости на соломе, и в мутном полусознании гладил лежащую на моем колене теплую морду собаки, представлявшуюся мне то ангелом-спасителем, то непонятной колдовской силой, то раскаявшимся дьяволом, возжелавшим сохранить мне жизнь, чтобы пройти потом всю войну до конца".
ЖЕНА
"...Вчера, в серый осенний денек, после долгого пребывания в городе, где нас задерживали хвори, мы с женой приехали на дачу, открыли провинциально заскрипевшую калитку в сад и остановились, не двигаясь, в начале дорожки, сплошь заваленной листьями. Впереди за яблонями виделся наш деревянный домик-дача, купленная сорок лет назад, где прошла в работе половина моей жизни, домик, поразивший меня внезапно каким-то сиротством, одиночеством, жалкой сутулостью. Я пробормотал растерянно:
- Как постарел дом.
Жена молчала.
- Как постарели яблони, - опять пробормотал я.
- Как постарели мы с тобой, - сказала жена грустно.
Я посмотрел на ее когда-то красивое лицо, сводившее меня с ума своей улыбкой, бровями, золотом волос, упавших на висок, теперь увядшее, но по-прежнему милое, любимое мною с печальной нежностью. Я отвернулся, перхая перехваченным горлом, и не ответил ничего.
Она взглянула на меня, насильно улыбнулась и ласково провела пальцами под моими глазами.
- Не надо, милый. Мы вместе. Навеки..."
МАТЬ
(рассказ инженера)
Она шла ко мне, странно прячась за кустами, испуганно выглядывая на мгновение, будто боялась, что я замечу ее. Я же видел, как от куста к кусту мелькал ее прикрывающий седые волосы, повязанный по-деревенски платок, а неприятный серый халат открывал ее худые ноги. И я не понимал, почему она взяла с собой в больницу этот старый, тридцатых годов платок и зачем сейчас в летний день она надела его. Зачем? Неужели для того, чтобы как-то скрыть иссушенное болезнью лицо?
И я увидел ее лицо, маленькое, сжатое платком, милое, родное, с чертами надвинувшейся смерти, лицо моей матери с бегущими по впалым глазницам каплями слез, виноватое лицо ее, казалось, плакало и пыталось как-то беспомощно улыбнуться мне. Я не видел ее больше месяца, будучи далеко от Москвы на северных рудниках, будь они прокляты.
"Мама, - прошептал я хрипло. - Милая ты моя мама..."
Она не вышла ко мне, а, еле держась на ногах, словно падая, покачнулась из-за кустов, я обнял ее, обмякшую, прижавшуюся, почувствовал ее дрожащие, точно у маленькой девочки, слабенькие, пугающие птичьей тонкостью ребра, и зажмурился, стиснул зубы, чтобы сдержаться...
Мы стояли, обнявшись, возле кустов, не выпуская друг друга, я кусал губы, боясь, что из моего охрипшего на севере горла вырвется страшный звук не рыдания, а звериного стона, я знал, что здесь, в больничном парке, я прощался со своей матерью навсегда. У нее не хватало сил говорить, она терлась лбом о мою шею, ее слезы сливались с моими слезами, и я только повторял: "Мама, милая моя мама, бедная моя мама..."
...На кладбище я в оцепенении ощущал одно: теплоту ее слез на шее, детскую дрожь со спины, выражение ее растерянного лица, сжатого платком, ощущал это в тот миг, когда она уже не принадлежала ни тому последнему дню, ни тем кустам больничного парка, когда она как будто хотела спрятаться, страшась испугать меня своим приговоренным лицом..."

Напечатать

Жизнь 00:01 / 25 Декабря 2025 25115

В таком же декабре, как сегодня

Листаем подшивку «Труда» за последние сто лет

Владимир Санин

Труд

В наступающем году нашему «Труду» исполнится 105 лет. Дата не слишком круглая, но разве это повод отменять путешествие по старым газетным подшивкам? Приглашаем вас вместе пролистать пожелтевшие страницы,...