ВАСИЛИЙ ЖУКОВСКИЙ
1783-1852
Этот русский Колумб Америки романтизма, как его окрестил Белинский, был выношен во чреве пленной турчанки Сальхи, угрешенной тульским помещиком Афанасием Буниным. Жена помещика отнеслась к нежданному "подарку" на диво снисходительно, и Бунины велели усыновить, а следовательно, и "удворянить" мальчика жившему благодаря их милости при барском доме никчемному пустоцвету, ничем не обладавшему, кроме благородного происхождения, Андрею Жуковскому.
Чета Буниных, к ее чести, не ограничилась одномоментным капризом, а позаботилась об образовании мальчика. Он начал писать стихи в семь лет, а в двенадцать поразил домашних и гостей, написав, как большой, "высоким штилем" ораторско-декламационную трагедию о Древнем Риме. В Московском благородном пансионе Жуковский, несмотря на "полублагородство" крови, был принят как равный благодаря своему раннему энциклопедизму, волшебной легкости пера и таланту не только к иностранным языкам, но и к собственному, в то время, когда русский язык был разломлен надвое.
Был язык барский и язык крепостной. Языка интеллигенции еще не было, потому что она сама только начинала выплавляться из лучших умов дворянства, из еще редких разночинцев, по колено проваливающихся в глубокие следы Ломоносова на белой трясине снега.
Жуковский, представлявший конгломерат из дворянства и низов, был первой российской интеллигенцией почти в единственном числе. Его феноменальная способность жадно впитывать мировую культуру и соединять ее с русскими традициями предвосхитила пушкинскую "всемирную отзывчивость". Жуковский переводил и "Одиссею" Гомера, и индийский эпос "Наль и Дамаянти", и персидский классический шедевр "Рустем и Зораб".
Он настолько русифицировал элегию англичанина Томаса Грея "Сельское кладбище", что она невольно превратилась в факт русской поэзии, заставляя читателей забыть, что перед ними всего-навсего переложение. Усвоение переходило в освоение. Используя романтический балладный лад, свойственный средневековой германской поэзии, Жуковский привил мозельский виноград к русской березе и подарил нам необыкновенные для того времени плоды рискованного, но в конце концов оправданного скрещивания. Однако когда Жуковский попытался скрестить любовь к поэзии с раболепно-кощунственным пиететом, подправив строки пушкинского "Памятника", выбитые затем на первом монументе поэту, то правленые строки со временем оказались как бы самосмыты. Зато все знают строку "Боже, Царя храни..." - она стала началом национального российского гимна, но мало кто помнит, что автором двух его вариантов был Жуковский. Гениальное начало "Светланы" стало народной русской песней. Полубред-полусон Светланы нашептал Пушкину сюрреалистические метафоры в "Бесах", в "Пиковой даме" и во сне Татьяны, прямо проросшем из Светланиного сна.
Жуковский гордился тем, что воспитывает наследника российского престола, но воспитал еще и наследника собственного, и тоже полукровку - правда, не с турчинкой, а и того почище - с африканинкой в крови: Пушкина, неоднократно заступаясь за него перед царем.
На дворцовом паркете Жуковский
и тот оступался.
Не борец. Но оправдан одним -
за других заступался.
Крошечный кусочек замораживающе дивной поэзии, где Жуковский описал Пушкина в гробу, - это самый лучший портрет не пушкинской внешности, а пушкинской души. Но и Пушкин ответил Жуковскому тем же, написав в пяти строках формулу его деяний.
Я почтительно уступаю место. Лучше Пушкина не скажешь:
Его стихов пленительная сладость
Пройдет веков завистливую даль,
И, внемля им, вздохнет о славе младость,
Утешится безмолвная печаль,
И резвая задумается радость.
А не о себе ли, может быть, сам об этом не догадываясь, написал сей стих Александр Сергеевич?
СВЕТЛАНА (1)
А.А. Воейковой
Отрывок
Раз в крещенский вечерок
Девушки гадали:
За ворота башмачок,
Сняв с ноги, бросали;
Снег пололи; под окном
Слушали; кормили
Счетным курицу зерном;
Ярый воск топили;
В чашу с чистою водой
Клали перстень золотой,
Серьги изумрудны;
Расстилали белый плат
И над чашей пели в лад
Песенки подблюдны.
Тускло светится луна
В сумраке тумана -
Молчалива и грустна
Милая Светлана.
"Что, подруженька, с тобой?
Вымолви словечко;
Слушай песни круговой;
Вынь себе колечко.
Пой, красавица: "Кузнец,
Скуй мне злат и нов венец,
Скуй кольцо златое;
Мне венчаться тем венцом,
Обручаться тем кольцом
При святом налое".
"Как могу, подружки, петь?
Милый друг далеко;
Мне судьбина умереть
В грусти одинокой.
Год промчался - вести нет;
Он ко мне не пишет;
Ах! а им лишь красен свет,
Им лишь сердце дышит...
Иль не вспомнишь обо мне?
Где, в какой ты стороне?
Где твоя обитель?
Я молюсь и слезы лью!
Утоли печаль мою,
Ангел-утешитель".
Вот в светлице стол накрыт
Белой пеленою;
И на том столе стоит
Зеркало с свечою;
Два прибора на столе.
"Загадай, Светлана;
В чистом зеркала стекле
В полночь без обмана
Ты узнаешь жребий свой:
Стукнет в двери милый твой
Легкою рукою;
Упадет с дверей запор;
Сядет он за свой прибор
Ужинать с тобою".
Вот красавица одна;
К зеркалу садится;
С тайной робостью она
В зеркало глядится;
Темно в зеркале; кругом
Мертвое молчанье;
Свечка трепетным огнем
Чуть лиет сиянье...
Робость в ней волнует грудь,
Страшно ей назад взглянуть,
Страх туманит очи...
С треском пыхнул огонек,
Крикнул жалобно сверчок,
Вестник полуночи.
Подпершися локотком,
Чуть Светлана дышит...
Вот... легохонько замком
Кто-то стукнул, слышит;
Робко в зеркало глядит:
За ее плечами
Кто-то, чудилось, блестит
Яркими глазами...
Занялся от страха дух...
Вдруг в ее влетает слух
Тихий, легкий шепот:
"Я с тобой, моя краса;
Укротились небеса;
Твой услышан ропот!"
Оглянулась... милый к ней
Простирает руки.
"Радость, свет моих очей,
Нет для нас разлуки.
Едем! Поп уж в церкви ждет
С дьяконом, дьячками;
Хор венчальну песнь поет;
Храм блестит свечами".
Был в ответ умильный взор;
Идут на широкой двор,
В ворота тесовы;
У ворот их санки ждут;
С нетерпенья кони рвут
Повода шелковы.
Сели... кони с места враз;
Пышут дым ноздрями;
От копыт их поднялась
Вьюга над санями.
Скачут... пусто все вокруг;
Степь в очах Светланы;
На луне туманный круг;
Чуть блестят поляны.
Сердце вещее дрожит;
Робко дева говорит:
"Что ты смолкнул, милый?"
Ни полслова ей в ответ:
Он глядит на лунный свет,
Бледен и унылый.
Кони мчатся по буграм;
Топчут снег глубокий...
Вот в сторонке Божий храм
Виден одинокий;
Двери вихорь отворил;
Тьма людей во храме;
Яркий свет паникадил
Тускнет в фимиаме;
На средине черный гроб;
И гласит протяжно поп:
"Буди взят могилой!"
Пуще девица дрожит;
Кони мимо; друг молчит,
Бледен и унылой.
Вдруг метелица кругом;
Снег валит клоками;
Черный вран, свистя крылом,
Вьется над санями;
Ворон каркает: печаль!
Кони торопливы
Чутко смотрят в темну даль,
Подымая гривы;
Брезжит в поле огонек;
Виден мирный уголок,
Хижинка под снегом.
Кони борзые быстрей,
Снег взрывая, прямо к ней
Мчатся дружным бегом.
Вот примчалися... и вмиг
Из очей пропали:
Кони, сани и жених
Будто не бывали.
Одинокая, впотьмах,
Брошена от друга,
В страшных девица местах;
Вкруг метель и вьюга.
Возвратиться - следу нет...
Виден ей в избушке свет:
Вот перекрестилась;
В дверь с молитвою стучит...
Дверь шатнулася... скрыпит...
Тихо растворилась.
Что ж?.. В избушке гроб; накрыт
Белою запоной;
Спасов лик в ногах стоит;
Свечка пред иконой...
Ах! Светлана, что с тобой?
В чью зашла обитель?
Страшен хижины пустой
Безответный житель.
Входит с трепетом, в слезах;
Пред иконой пала в прах,
Спасу помолилась;
И, с крестом своим в руке,
Под святыми в уголке
Робко притаилась.
Все утихло... вьюги нет...
Слабо свечка тлится,
То прольет дрожащий свет,
То опять затмится...
Все в глубоком мертвом сне,
Страшное молчанье...
Чу, Светлана!.. в тишине
Легкое журчанье...
Вот глядит: к ней в уголок
Белоснежный голубок
С светлыми глазами,
Тихо вея, прилетел,
К ней на перси тихо сел,
Обнял их крылами.
Смолкло все опять кругом...
Вот Светлане мнится,
Что под белым полотном
Мертвый шевелится...
Сорвался покров; мертвец
(Лик мрачнее ночи)
Виден весь - на лбу венец,
Затворены очи.
Вдруг... в устах сомкнутых стон;
Силится раздвинуть он
Руки охладелы...
Что же девица?.. Дрожит...
Гибель близко... но не спит
Голубочек белый.
Встрепенулся, развернул
Легкие он крилы;
К мертвецу на грудь вспорхнул...
Всей лишенный силы,
Простонав, заскрежетал
Страшно он зубами
И на деву засверкал
Грозными очами...
Снова бледность на устах;
В закатившихся глазах
Смерть изобразилась...
Глядь, Светлана... о Творец!
Милый друг ее - мертвец!
Ах!.. и пробудилась.
1808 - 1812
СМЕРТЬ
То сказано глупцом
и признано глупцами,
Что будто смерть для нас
творит ужасным свет!
Пока на свете мы, она еще не с нами;
Когда ж пришла она,
то нас на свете нет!
1814
ВОСПОМИНАНИЕ
О милых спутниках, которые наш свет
Своим сопутствием
для нас животворили,
Не говори с тоской: их нет;
Но с благодарностию: были.
1821
<А.С. ПУШКИН>
Он лежал без движенья,
как будто по тяжкой работе
Руки свои опустив;
голову тихо склоня,
Долго стоял я над ним, один,
смотря со вниманьем
Мертвому прямо в глаза;
были закрыты глаза.
Было лицо его мне так знакомо,
и было так ново,
Что выражалось на нем.
В жизни такого
Мы не видали на этом лице:
не горел вдохновенья
Пламень на нем;
не сиял острой иронией ум!
Нет! но какою-то мыслью,
глубокой, высокою мыслью
Было объято оно:
мнилося мне, что ему
В этот миг предстояло
как будто какое виденье,
Что-то сбывалось над ним;
и спросить мне хотелось:
"Что видишь?"
1837
(1) Свободное переложение баллады немецкого поэта Г.А. Бюргера "Ленора".
16:16
Знак качества от WBA
12:24
1737 АЗС для Pulsar
