Километрах в пяти от юго-западной окраины областного центра, прямо над одной из донских излук, возвышается окруженный вековыми липами и дубами старинный двухэтажный особняк: это и есть "дача Башкирцева". Кто же он такой и какое отношение имеет к Алексею Кольцову?
Иван Сергеевич Башкирцев - друг поэта, его родственник и ангел-хранитель. Будучи одним из самых богатых купцов-фабрикантов Воронежа, он женился на сестре Кольцова, бесприданнице Марии, покоренный ее красотой, добрым нравом и несказанным умением задушевно петь народные песни. Башкирцев страшно горевал, когда его ненаглядная Мария умерла внезапно от холеры, 26 лет от роду, и всю приязнь своей широкой, порой разгульной, порой тонкой и поэтичной души обратил на Алексея, очень похожего на сестру не только внешне, но и характером - незлобивым, отзывчивым на чужую боль.
Сам поэт, как известно, с детства жил в тягостной атмосфере мещанского быта в его классическом варианте: добрая, но безропотная мать, патологически жадный отец, склонный к длительным запоям и к вечным насмешкам над "сыном-выродком", вознамерившимся попасть "со свиным рылом да в калашный ряд". Странно, но необъяснимое, близкое к ненависти, полупрезрительное отношение отца к сыну, в общем-то, не изменилось и после того, как Воронеж посетили великий князь, наследник российского престола Александр и его воспитатель, вельможный стихотворец Василий Жуковский, обласкавшие поэта оказанным ему вниманием, уважением поставившие его выше многих именитых граждан, не дождавшихся аудиенции у будущего императора всея Руси.
Обстановка в родном доме становилась все невыносимее для Алексея: "Отец, несмотря ни на что, - пишет Кольцов в одном из своих писем к петербургским друзьям, - мучить меня не перестал и сказал мне, если я умру, он будет рад, а если буду жить, то он предуведомляет вперед, чтоб я ничего не ждал и не надеялся, и что дом он мне никогда не представит и, если не успеет все пропить, то сожжет..."
В таком положении трудно было помышлять о творчестве. И слава Богу, что в минуты глухого отчаяния рядом с ним всегда возникал Иван Башкирцев - тонкий ценитель искреннего поэтического слова. Он возрождал в Кольцове желание жить и слагать свои стихи - песни. В письмах поэта, адресованных Белинскому, Вяземскому, Краевскому, Полевому и другим столичным литераторам, высоко оценившим, вслед за Пушкиным, самобытный кольцовский дар, Башкирцев и его спасительная "дача" упоминаются неоднократно. Вот всего лишь две, но достаточно красноречивые цитаты: "К счастью, у родственника моего Башкирцева в 12 верстах от Воронежа имеется дача. Я - к нему: он велел с охотой переезжать и дал мне все средства, и я жил там покойно - пил, ел, спал, купался... " "Если выгонит отец со двора, то есть родственник, готовый взять меня к себе и безо всякого счета доставать мне все нужное. Это - Башкирцев. Он меня издавна любит, и он больше всех, после матери, обо мне заботится... "
Начиная с 1832 года, Кольцов регулярно бывает в загородном имении, живет там месяцами - с весны до глубокой осени, и почти все стихи тех лет навеяны древней красотой донских излук, "ветрами с полудня", пахнущими степным разнотравьем, песнями девушек-крестьянок из недалекого села, и, конечно же, встречами с Варенькой Огарковой, в замужестве Лебедевой. Ей суждено было стать и "счастьем", и "звездой", и "горем", и "мукой" и даже косвенной причиной смерти поэта. Встретились они на одном из пикников, устроенном хлебосольным Башкирцевым на той же самой "даче", больше смахивающей на добротную помещичью усадьбу: с господским домом, с флигелем для прислуги, с обширным садом, с близлежащим озером, откуда мужики даже зимой доставали свежих судаков и сазанов к хозяйскому столу.
По отзывам современников, за красавицей купчихой Варварой, по мужу Лебедевой, "волочился весь Воронеж". Шестнадцатилетней девчонкой выданная замуж за богатого старика, она как бы мстила ему после смерти его за свою погубленную юность, за отнятую радость любить и быть любимой и гуляла, что называется, широко: сегодня в одной компании, завтра - в другой. И все же несправедливо было бы отнести Варвару к пустым "дамам полусвета", "к куртизанкам" губернского розлива. Сам поэт описывает ее: "Что это за женщина! Чудо. Брюнетка, стройна до невероятности, умна, образована порядочно, много читала, думала, страдала, кипела в страстях. Голубые большие глаза, черные брови, тело - мрамор. Дивная коса... И меня она немножко любит".
Да, умная и начитанная Варвара не могла не обратить внимание на 23-летнего прасола, "в глазах которого, по словам И.С. Тургенева, встретившегося с Кольцовым в каком-то петербургском салоне, светился ум необыкновенный". Приметил Иван Сергеевич и лежавшую на лице поэта "печать мягкости и грустного раздумья". Любовь к Вареньке, носившая поначалу затаенный характер ("я люблю ее, но молча") вспыхнула, словно костер от горячих искр жалости со стороны Алексея. Дело в том, что, овдовев, Варвара оказалась без средств к существованию. И вдобавок - испорченная репутация, измазанные дегтем ворота... Все состояние ее супруга пошло в погашение долговых векселей, накопленных им будто специально для того, чтоб его молодая, роскошная жена не стала богатой вдовой.
Словно очнувшись от кошмарного сна, Варенька бросилась к поэту как к последнему прибежищу. Дом на взгорке и сад "по-над Доном" помнят их встречи, сбивчивые беседы, клятвы и песни. Земная страсть, охватившая нищего поэта и разорившуюся купчиху, уживалась с трепетным отношением друг к другу. И если согласиться с тем, что на свете просто так ничего не происходит, то последнюю, возвышенную и неуемную любовь послало Кольцову само провидение: не было б, наверно, ни "Хуторка", ни "Косаря", ни десятков других стихотворений, иль как их называл Кольцов, "пиес", положенных на музыку великими композиторами Мусоргским, Римским-Корсаковым, Даргомыжским, Гурилевым, Булаховым, Рубинштейном, Варламовым, - не будь Вареньки Огарковой и дачи Башкирцева.
Изливая душу в письмах то Белинскому, то Краевскому, то Полевому, поэт в разных вариациях говорит об одном и том же: на его "небосклоне после многих лет пустоты, горя, забот зажглась алмазная звезда". "Я, скорее, готов погибнуть, чем оставить ее". Но обстоятельства сложились так, что они расстаются. Навсегда. И было последнее прощание в саду над Доном под нетерпеливый аккомпанемент колокольчиков на тройке, присланной Башкирцевым: "Ужасно горестно мне ее провожать: она поехала к помещику в компаньонки, а все из-за того, что у меня нет денег ни гроша..."
Впрочем, если б он сказал "останься" - она б осталась. Но какой же он был бы тогда поэт, если б не пожертвовал собой, спасая любовь от унижения нищетой, позора, грязных сплетен? И она уехала, чтоб жить долго, ни в чем не нуждаясь.
У него же сил и душевных, и физических осталось на несколько стихов да писем к "неистовому Виссариону", с которым бывал предельно откровенен: "Вслед за этим (отъездом Вареньки) открылась боль в груди, потом началось распадение во всем организме. Убийственная испарина каждую ночь, кашель..." Несмотря на это, он продолжает купаться в Дону и после Ильина дня, когда вода становится по-осеннему холодной: то ли надеясь, выбив клин клином, окончательно выздороветь, то ли, наоборот, подспудно желая скорее умереть, что и случилось в октябре 1842 года. Запись в церковной метрике гласит: "Погребен на кладбище Всех Святых воронежский мещанин Алексей Кольцов, 33 лет, от чахотки".
Много воды утекло с тех пор и в Дону, и в речке Девица, что впадает в него как раз под взгорьем, над которым стоит старинный дом. На протяжении более полутора веков судьба хранит эту единственную в России обитель, освященную именем замечательного, воистину народного поэта.
За свою долгую историю "дача Башкирцева" всякого повидала: и схватки белоказаков генерала Мамонтова с красными конниками Буденного, и бомбежки, и танковые обстрелы в Великую Отечественную и, надо же, уцелела! Не дали силы небесные осуществиться и вздорным проектам по созданию в усадьбе то "зоны коллективного отдыха", то, еще хлеще, подсобной свинофермы.
В конце восьмидесятых годов прошлого века "дача Башкирцева" чуть ли не стала тем, чем она должна быть по праву: музеем-усадьбой Алексея Кольцова. Уже начался ремонт внутри особняка, на фасаде появился прекрасный, исполненный красками, портрет Кольцова... Но, увы, - не получилось. Грянули рыночные преобразования. Руководство огнеупорного завода, на балансе которого стоял "объект", принялось лихорадочно сбрасывать с бюджета балласт "социалки". Дом наглухо закрыли. Портрет убрали. Осталась лишь мемориальная доска, свидетельствующая о том, что здесь неоднократно бывал и жил поэт Кольцов.
За последние годы к усадьбе почти вплотную подошли чертоги "новых русских". Того и гляди ставшая никому не нужной "дача" обретет статус "зоны отрыва" для какого-нибудь криминального нувориша и окружающей его "братвы". А в самом Воронеже о Кольцове напоминают скучноватый скверик, носящий почему-то его имя; истуканистый, многометровый памятник, смотрящий с бугра на так называемое "воронежское море", да могилка с надгробием из черного мрамора, оказавшаяся сейчас в эпицентре городского бедлама, состоящего из рева моторов, звякания трамваев, визга тормозов и приступов асфиксии у прохожих от выхлопных газов. Боже, как чужд этот шумный, взвинченный, превратившийся в один гигантский базар центр Воронежа образу певца степных раздолий!
Успокоиться бы праху поэта на "даче Башкирцева", где есть все, что он так любил, чему молился при жизни: и могучий, овеянный легендами, воспетый песнями "батюшка-Дон", и бесконечные дороги среди хлебов и трав, и солнце, всходящее над серебристой от росы степью, и заветная липовая аллея, по которой когда-то спешила к нему на свидание молодая, неотразимо прелестная женщина с дивной косой, с васильковыми глазами...
"Кольцов родился для поэзии, которую он создал. Он был сыном народа в полном значении этого слова".
В. Г. Белинский.
21:29
Энергия жизни на старте
