В эти дни есть повод вспомнить событие недавней истории — павловскую конфискационную денежную реформу, которая началась в СССР 23 января 1991 года. Реформа взбаламутила страну и серьезно подорвала доверие населения к власти. За очень короткий срок — всего за какие-то три дня! — надо было поменять имевшиеся на руках самые крупные тогда банкноты достоинством 50 и 100 рублей на более мелкие купюры — не новые, уже находившиеся в обращении.
При этом максимальная сумма, разрешенная к обмену, составляла всего 1000 рублей на одного человека. Если кто-то копил на машину или квартиру и держал деньги дома, то возникали нешуточные проблемы. В этом случае возможность обмена рассматривали специальные комиссии (до конца марта 1991-го). Гражданин должен был представить документальные доказательства, что деньги получены в наследство или заработаны честным путем за последние, скажем, 10 или 20 лет. А кто же хранит столько времени документы? Паника поднялась большая. У отделений Сбербанка моментально возникли длиннющие очереди, люди стояли днем и ночью — давка, истерики, обмороки, вызовы бригад «скорой помощи». Черным пятном остались в народной памяти эти накаленные негативными эмоциями трое суток…
Зачем это было нужно?
Почему советские власти решились пойти на конфискацию крупных купюр у населения? Сначала объясняли это тем, что реформа позволит отобрать нечестно нажитые средства у спекулянтов, «теневиков» и вообще у всех плохих людей, имевших нетрудовые доходы. Эти доводы не выдерживали критики. Тогда премьер-министр Павлов через газету «Труд» объявил всему миру о раскрытии крупномасштабного заговора западных банков, целью которого было: торпедирование советской экономики и уничтожение Советского Союза. Мне довелось непосредственно участвовать в подготовке того сенсационного материала, близко общаться с последним советским премьером. Сегодня можно вспомнить о подробностях драматических январских событий 1991-го, которые мало кому известны.
С Павловым я познакомился в 1986-м, когда Валентин Сергеевич стал председателем Государственного комитета СССР по ценам. Он неожиданно поддержал предложение редакции подготовить репортаж с заседания не парадной, а рабочей коллегии Госкомцен. Именно с того заседания, на котором рассматривался вопрос о повышении цен на те или иные продукты питания — например, на мясо, молоко, рыбу, другие товары. Такие коллегии проводились в Госкомцен СССР в обстановке полной секретности. А, собственно, почему?
Этот вопрос я задал по телефону и был почти уверен, что получу отказ. Но Павлов выслушал, подумал и согласился: «Хорошая идея. Действительно, не должно быть секретов от народа. Что ж, приезжайте на ближайшую коллегию. Будете первым и единственным журналистом».
Цены тогда, напомню, устанавливались централизованно на все. На коллегии Госкомцен состоялось предметное обсуждение по каждому пункту. В итоге часть подготовленных предложений поддержали, от других отказались. Опубликованный в газете репортаж вызвал огромный интерес читателей.
После этого мы не раз встречались с Валентином Сергеевичем, причем не только для подготовки газетных материалов. Обсуждали, причем максимально откровенно, экономическую и политическую ситуацию в стране. Думаю, что я выступал в роли, если так можно сказать, спарринг-партнера. Собеседника, кстати, очень интересовали мнения журналистов, особенно не совпадающие с официальной точкой зрения.
Министр любил сенсации
В 1989-м Павлова назначили министром финансов СССР. В этом качестве свое первое интервью он дал «Труду». И сделал сенсационное заявление: «Эксплуатация трудящихся в СССР всегда была существенно выше, чем в развитых капиталистических странах. Прямо оплачивается лишь половина труда работника. Это явно противоречит основному принципу социализма „каждому — по труду“. У нас нормы эксплуатации примерно вдвое выше, чем в развитых странах». Это признание министра финансов многократно цитировали зарубежные радиостанции, в том числе вещающие на русском языке. Впервые высокопоставленный чиновник откровенно сказал о том, что в СССР тщательно скрывалось.
У Валентина Павлова, между прочим, была подготовлена крупномасштабная экономическая реформа. В июле 1990-го он изложил ряд принципиальных положений в очередной публикации в нашей газете. «Экономический кризис, — жестко констатировал Павлов, — стал следствием нежизнеспособных политических доктрин, серьезных ошибок политического руководства в начале и середине 70-х годов. В отличие от цивилизованного мира, взявшего курс на научно-техническую революцию, начавшего крутой, принципиальный поворот в экономике, мы продолжали жить в своем замкнутом пространстве, охраняя священные догмы уравнительности, развивая допотопный натуральный обмен и все больше отставая от времени. О неэффективности системы свидетельствовали, в частности, низкая производительность общественного труда, незаинтересованность в достижении высоких результатов».
Павлов не боялся прослыть диссидентом, он говорил то, что думал, понимая, что страна дошла до критической черты. Правдивый анализ лишь повышал его рейтинг.
Пари по дороге в Кремль
В январе 1991-го я узнал из весьма надежного источника, что Валентина Сергеевича в ближайшее время могут назначить председателем правительства. Решать, разумеется, должен был президент Горбачев. А Валентин Сергеевич в наших беседах не скрывал своего резко негативного отношения к президенту, считая, что тот не может руководить страной.
Не теряя времени, я поехал в Минфин. Павлова увидел на выходе из кабинета: «Я сейчас пешком иду в Кремль, по дороге и поговорим».
По дороге я предложил пари: если Валентина Сергеевича назначают премьером, то первое интервью в новом качестве он даст «Труду», а если слухи не подтвердятся, то ужин в ресторане — за мой счет. Собственно, я ничем не рисковал. Ибо ужин с министром финансов для журналиста тоже подарок. 14 января 1991-го Валентин Сергеевич стал главой правительства. А неделю спустя новый премьер начал конфискационную реформу и ввергнул страну в странную, суматошную нервотрепку. Конечно, указ об изъятии из обращения крупных купюр подписал президент СССР Горбачев, но инициатором был Павлов.
Вопросов накопилось немало. Я ломал голову, как их задать. Телефон правительственной связи замыкался на секретаря, а мобильников тогда еще не было. Тем неожиданнее был звонок, раздавшийся в моей квартире февральским утром 1991-го, в субботу. Помощник премьера сказал, что Валентин Сергеевич хотел бы встретиться в удобное время. «Готов приехать через 40 минут», — ответил я не раздумывая. «Хорошо, — отозвался собеседник. — Пропуск получите в бюро пропусков у Спасской башни».
И все-таки предсказания сбываются
Просторный кабинет Павлова находился в главном, «сенатском» корпусе. Валентин Сергеевич шутил, чувствовал себя очень уверенно. «Письменный стол, за которым я сейчас нахожусь, является историческим экспонатом, — с видимым удовольствием рассказывал мне премьер. — Это ведь стол самого Сталина. Он стоял в кремлевском кабинете вождя».
Мы быстро перешли к главной теме. Не скрою, сказанное тогда Павловым повергло меня в глубокий шок. «Реформа по обмену 50- и 100-рублевых банкнот потребовалась, чтобы предотвратить финансовую катастрофу СССР, — объяснял премьер. — Раскрою и вам, и читателям газеты нечто очень серьезное: готовился крупный вброс денежной массы в нашу страну из-за рубежа. К этому уже подключился ряд частных банков Австрии, Швейцарии, Канады: Роль играли не дни, а часы. Надо было спасать страну...»
Хотелось ущипнуть себя: неужели все происходит наяву? Какой заговор банков? Что за финансовая война? Какая скупка советских банкнот? Я не раз встречался с первым зампредом Госбанка Арнольдом Васильевичем Войлуковым и знал, что ситуация в денежной сфере жестко контролируется.
А Павлов продолжал живописать, к чему могла привести акция западных банков: «Это было бы равносильно финансовой катастрофе. Пенсионеры и инвалиды в этом случае на свои 100 рублей могли бы купить разве что пару коробок спичек. Речь идет об искусственно вызванной гиперинфляции: В случае финансовой катастрофы мог быть, к примеру, такой ход событий. К власти пришли бы сторонники стремительной приватизации. Они провели бы ее в условиях нарастающей инфляции таким образом, что наша страна оказалась бы проданной с молотка за бесценок. Скажу еще резче. Нам угрожала потеря экономической независимости, своего рода аннексия, «тихая» и «бескровная». Все это через два дня было опубликовано в «Труде».
Диктофон был включен, но я одновременно лихорадочно записывал, боясь пропустить хотя бы слово из монолога, казавшегося какой-то фантасмагорией. Сегодня, перечитывая те записи и опубликованное интервью, которое заняло почти целую газетную страницу, я неожиданно поймал себя на мысли, что гипотетические прогнозы Павлова оказались впоследствии не столь уж и беспочвенными. Действительно, за бесценок удалось скупить пол-России — правда, не западным банкам, а нашим новым миллиардерам. И бешеные темпы гиперинфляции через год, в 1992-м, стали фактом истории. Наконец, финансовую независимость мы в значительной мере утратили, когда пришлось клянчить займы за рубежом.
Заговор был, но другой
Скорее всего, Павлов знал об идеях радикальных либеральных реформ. Но зачем потребовалось обвинять в готовящейся диверсии западные банки, у которых не было необходимых для этого рублевых финансовых ресурсов?
«Я обещал первое интервью дать вам и слово сдержал, — сухо сказал премьер, когда услышал этот вопрос. — Но если тема не подходит „Труду“, дам интервью „Правде“ или „Известиям“ — любое издание опубликует».
Беседа наша продолжилась, но ушел я из Кремля обескураженный.
А утром, когда вышел номер газеты, начался девятибалльный шторм. Звонили корреспонденты западных агентств, телекомпаний, представители посольств: Из аппарата президента Горбачева поинтересовались, есть ли письменная виза Павлова (естественно, она была). Похоже, Павлов сообщил о заговоре банков, не согласовав с президентом Горбачевым. Один кремлевский чиновник мне выговаривал: «Такие материалы нельзя публиковать. Премьер перессорит нас со всем миром».
Через три месяца, в апреле 1991-го, Павлов побывал в Брюсселе и, как сообщал один из журналов, в очередной раз удивил Европу. Во время брюссельских встреч с представителями деловых кругов премьер извинился перед бизнесменами за сенсационные разоблачения «заговора западных банкиров», но в то же время продолжал утверждать, что такой заговор был и есть на уровне «несолидных предпринимателей».
Еще деталь: когда мы беседовали с Павловым, вдруг раздался звонок по телефону, который стоял особняком. Кто-то на другом конце провода интересовался, когда будет опубликован материал в газете. «На следующей неделе, во вторник или среду», — ответил я. Премьер сообщил это своему собеседнику и добавил, что «здесь все будет в порядке».
У меня до сих пор нет ответа на вопрос, кто знал или даже участвовал в подготовке шумной пропагандистской акции и мог напрямую позвонить премьеру? Кто-то из КГБ? Возможно, сам Крючков, один из будущих организаторов заговора против Горбачева?..
Много лет спустя мне удалось узнать некоторые подробности подготовки акции по обмену крупных банкнот. Есть версия, что премьер просто хотел резко сократить денежную массу в стране, чтобы обуздать раскручивающуюся инфляцию. Возможно, рассчитывал на то, что кто-то не захочет показывать свои большие, непонятно как нажитые накопления. А кто-то просто не успеет обменять деньги.
Но, с другой стороны, весьма авторитетные должностные лица говорили мне в приватных беседах, что «заговор» — не выдумка Павлова. Тогдашние советские спецслужбы еще в марте 1990-го проинформировали высшее руководство СССР об угрозе широкомасштабной экономической диверсии. В секретном докладе сообщалось, что за рубежом идет тайное накопление значительных сумм наличных советских денег для последующего единовременного вброса в нашу экономику. И такая акция, мол, могла привести к краху, непредсказуемым социальным и политическим последствиям.
Как считать наличные?
Мало кто знает, что первая попытка провести обмен денег была сделана еще в бытность Павлова министром финансов. К нему для обсуждения этой темы были приглашены председатель правления Государственного банка Виктор Геращенко и его заместитель Арнольд Войлуков. Однако их реакция оказалась совсем иной, чем ожидали работники спецслужб. Банкиры не согласились с выводами, содержащимися в секретном докладе. «Утечка за рубеж наличности в таких огромных масштабах не могла пройти незамеченной, мы постоянно отслеживаем движение денег и ничего подобного не обнаружили», — сообщил на совещании Войлуков. В кабинете повисла гнетущая тишина. Надо было обладать мужеством, чтобы так твердо возразить могущественному ведомству. Эту историю мне рассказывал сам Арнольд Васильевич Войлуков, с которым мы давно поддерживаем искренние, дружеские отношения.
Геращенко, следует отдать ему должное, поддержал своего заместителя. Банкирам показалось, что их доводы тогда, в 1990-м, были услышаны.
На самом деле после совещания у Павлова интрига только начинала раскручиваться. В начале осени 1990-го спецслужбы, ссылаясь на дополнительно полученную из-за рубежа информацию, вновь, но более жестко поставили вопрос о «заговоре западных банков». За рубежом, мол, скопились десятки миллиардов советских рублей, чуть ли не большая часть всей наличной денежной массы СССР.
Однако Войлуков досконально знал истинное положение дел в финансовой сфере, такие «страшилки» на него впечатления не производили. Исчерпав в споре аргументы, он пошел однажды ва-банк. «Вот вы утверждаете, — сказал он генералу, — что зарубежные банки готовятся вбросить десятки миллиардов, и предлагаете провести обмен за три дня, чтобы „экономические диверсанты“ не успели обменять банкноты. Давайте сделаем так. Я сейчас напишу на листке, что к обмену не будет предъявлено примерно 6 млрд — кто-то не успеет сдать купюры из-за крайне ограниченного срока, неизбежных очередей и т. д. Если ошибусь хотя бы на 10%, то подам заявление об уходе с работы. Но и вы тоже напишите свой прогноз: мол, не будут предъявлены к обмену 25 или 30 млрд, которые якобы находятся в западных банках. Если ваша версия не подтвердится, тогда вы уходите с работы…»
Генерал замялся и отклонил предложение. Вскоре дискуссии были вообще прекращены, и Госбанк получил жесткий приказ: готовить денежную реформу.
Большая тайна маленького листка
Первоначально реформу хотели провести в ноябре 1990-го. Инструкцию по обмену Войлуков, соблюдая режим чрезвычайной секретности, писал собственноручно. Носил этот листок бумаги с собой в нагрудном кармане. Лишь несколько человек знали о предстоящей акции. С ними и обсуждал все детали. Появляющиеся поправки зампред Госбанка вносил в свой единственный рукописный экземпляр: что-то писал на полях, отдельные фразы — на оборотной стороне.
С этим листком Войлуков и Павлов поехали в ноябре 1990-го в Кремль, чтобы ознакомить с деталями президента Горбачева и получить согласие. К главе государства пошел министр финансов Павлов, но вернулся обескураженный: Михаил Сергеевич отказался читать рукописный документ, который к тому же надо еще постоянно переворачивать, чтобы найти вставки. Президент попросил напечатать эту инструкцию в одном экземпляре. Пришлось отдать листок кремлевской машинистке, специально допущенной к совершенно секретным работам. Через день тайна «особой государственной важности» стала достоянием всей страны. Машинистка клялась, что никому ничего не рассказывала, однако в одной из газет появилось сообщение: «На пермской фабрике начали печатать новые деньги». После этого было решено отложить акцию. Ее осуществил Валентин Павлов, уже в ранге премьер-министра.
Теперь самое главное: что же в итоге — подтвердились ли данные спецслужб о подготовке экономической диверсии? Нет, не подтвердились. По данным Войлукова, а это информация из первых рук, изъяли в общей сложности 42 млрд рублей, к обмену не было предъявлено всего 6,3 млрд. Миф о десятках миллиардов рублей в западных банках лопнул как мыльный пузырь. Однако ни спецслужбы, ни руководители страны публично не признали допущенного просчета.
