ПЕТР ВЯЗЕМСКИЙ
1792 -1878
До князя Вяземского, кажется, ни один русский поэт не был таким завидным долгожителем, да еще с неувядаемым умом и памятью. С одной стороны, это редкая удача, а с другой - растянувшаяся на долгие годы трагедия бесчисленных потерь не только самых близких людей, но и надежд на преображение России. Эти надежды в разные периоды жизни Вяземского были едва ли не прямо противоположными - он возлагал их то на либерализм, то на просвещенное самодержавие и разочаровался в том и другом, хотя считался в последние годы явным реакционером. Впрочем, для того чтобы стать реакционером, он был слишком интеллигентен. Для того, чтобы стать либералом, он был слишком консервативен.
Скорее всего, он был либеральным консерватором. Его антибюрократическая сатира "Русский бог" была переведена на немецкий специально для Карла Маркса. Но думаю, что автор "Коммунистического манифеста" не поверил бы глазам своим, если бы для него перевели и другие - монархические стихи того же самого странного россиянина. С 1821 по 1829 год Вяземский высочайшим повелением был отстранен от государственной службы за оппозиционные связи, а в 1856 - 1858 годах он же стал товарищем министра народного просвещения и даже возглавлял цензуру, будучи постоянной мишенью для так называемой прогрессивной критики. Еще в 1862 году Вяземский едко издевнулся над агрессивной безликостью черни, быстренько перекрасившейся в красный цвет, ибо от этого цвета заманчиво пахло будущей кровью. "Начнут они пыхтеть и надуваться, И горло драть, надсаживая грудь, Чтоб покраснеть, чтоб красными казаться, Чтоб, наконец, казаться чем-нибудь". Он как в воду глядел, предсказав: "Напрасно мыслишь ты, прекрасный либерал, Что от толпы вперед далеко ты удрал... Стара и речь твоя, и стар твой весь наряд, И с новизной своей ты только что заплата В кровавом рубище Дантона и Марата".
В начале перестройки мы проявили чудовищную неосмотрительность, сочтя слова "демократ" и "честный человек" почти синонимами. Вскоре мы с ужасом увидели, что руки распоясавшихся плебеев, самоназвавшихся демократами, гораздо загребущее, чем руки относительно скромно подворовывавших ретроградов. Вяземский был догадливей. Русская литература нас о многом предупреждала, да мы не вслушивались.
Вяземский презирал любую стадность, не только политическую, но даже профессионально-литераторскую, чему способствовали унаследованные им знатное имя и богатство. Он остался сиротой в 15 лет, но особым сиротой - миллионером. Будучи на попечении прославленного Карамзина, мужа его старшей сестры, Вяземский чувствовал себя своим в кругу литературных знаменитостей. Однако в отличие от того же Карамзина, Жуковского, Пушкина его не интересовали литературные доходы, как, впрочем, и служебная карьера.
Манерой жизни он был близок к екатерининским вельможам-поэтам, лишь расцвечивавшим свой досуг поэзией. Однако, по-моему, Вяземский только делал вид, что поэзия не более чем развлекательное приложение к его жизни. На самом деле она была тайным смыслом его существования. А снисходительная небрежность Вяземского в рассуждениях о второстепенной роли поэзии в его биографии была самозащитой от присутствия пушкинского гения, рядом с чьим ослепительным природным сверканием многие крупные таланты непроизвольно бледнели, как лампада "пред ясным восходом зари".
Несмотря на насмешливое отношение к общественному витийству, Вяземский никогда не уклонялся от гражданского участия в жизни России. Как ополченец сражался на Бородинском поле, был одним из соавторов записки об освобождении крестьян, поданной царю, общался с декабристами, но не впадал ни в какие политические иллюзии за исключением одной, исторически свойственной многим русским и даже Пушкину, - монархизма. Однако и эту свою иллюзию Вяземский время от времени приправлял ядом скептицизма, вполне безопасным для его здоровья, ибо этот яд был генетически с ним вполне совместим.
Пожалуй, Вяземский - это первый большой русский поэт-скептик. Бродский в этом смысле ученик Вяземского, а не Баратынского (в чем нас пытаются убедить его обожатели). Но разница в том, что у Бродского не было ни с кем такой ревниво-влюбленной дружбы в поэзии, какая была у Вяземского с Пушкиным, ибо едва Бродский чувствовал ревность - для влюбленности в нем не оставалось места, а может быть, и заранее не предполагалось.
Подозреваю, что некоторые черты Сальери Пушкин явно срисовал с Вяземского. Вяземский мучительно любил Пушкина и, конечно, понимал его превосходство, но Пушкин, в Бессарабии вместе с цыганами водивший медведя или в петербургском дворце на медвежьих шкурах голышом обливавшийся духами с любовницей, раздражал Вяземского своей показной легкомысленностью, которую временами, видимо, было не просто вынести. Импровизационность пушкинской жизни и поэзии была недоступна Вяземскому, хотя в молодости он просадил чуть ли не полмиллиона в карты, может быть, стараясь компенсировать игроцким безрассудством рассудочность своей поэзии. В "Записных книжках" Вяземский разговаривал с Пушкиным на равных, если не как поэт, то как критик и гражданин российский, и был по-своему прав, когда высмеивал импульсивную имперскую риторику Пушкина в послании "Клеветникам России" и в "Бородинской годовщине": "Мне так уж надоели эти географические фанфаронады наши: "от Перми до Тавриды" и проч. Что же тут хорошего, чем радоваться и чем хвастаться, что мы лежим врастяжку, что у нас от мысли до мысли пять тысяч верст... Смешно, когда Пушкин хвастается, что "мы не сожжем Варшавы их". И вестимо, потому что после нам пришлось бы застроить ее". И ведь прав был язвительный Петр Андреевич, настолько прав, что даже и сегодняшняя Чечня тут логически вспоминается... А вот из письма Александру Тургеневу в 1822 году о "Кавказском пленнике" Пушкина: "Мне жаль, что Пушкин окровавил последние стихи своей повести. Что за герои Котляревский, Ермолов? Что тут хорошего, что он
...как черная зараза,
Губил, ничтожил племена?
От такой славы кровь стынет в жилах и волосы дыбом становятся. Если мы просвещали бы племена, то было бы что воспеть".
Это надо уметь - не бояться поспорить и с великим поэтом, но не с позиций закомплексованного "моськизма", а со спокойным ощущением права на спор.
Вяземский дал точнейшее определение официозного патриотизма: "Выражение квасной патриотизм шутя пущено было в ход и удержалось. В этом патриотизме нет большой беды. Но есть и сивушный патриотизм; этот пагубен: упаси Боже от него! Он помрачает рассудок, ожесточает сердце, ведет к запою, а запой ведет к белой горячке. Есть сивуха политическая и литературная, есть и белая горячка политическая и литературная".
Вяземский блистательно опроверг своей на диво долгой жизнью собственный афоризм: "Беда иной литературы и заключается в том, что мыслящие люди не пишут, а пишущие люди не мыслят".
ЗАВИСТЬ ВЯЗЕМСКОГО
"Ваше превосходительство,
Петр Андреич..." -
"Кто вы?" -
"Не узнали?
Я ваш секретарь.
Могу полюбопытствовать?" -
"Вьюнош, пободрее..." -
"Вы не завидовали Пушкину встарь?" -
"Вьюнош, вы догадливы..." -
"Увы - не в полной мере.
А Пушкин был догадлив?" -
"Malheureusement!..1
С ним рядом были все
хоть чуточку Сальери". -
"А вы?" -
"Я был натурщик,
Сальери-дилетант". -
"Но вы же не..." -
"Да, не подсыпал яду.
Хотя...
Я был в оценках целебно ядовит.
"Клеветникам России" -
фальшивую руладу
я высмеял..." -
"А Пушкин?" -
"Надулся наш пиит". -
"А вы не поняли как самоотреченье
стихи:
"Нет, я не льстец, когда царю..."? -
"Я уязвил Сверчка:
"Ты стал, как Аракчеев".
Я, впрочем, ретроград.
Сатрапов я ценю". -
"А правда, был он монстр,
внушавший страсть и страхи?" -
"Не монстр, а шалопай,
смущатель дам и дев.
Цинично сообщил, что этакую трахнул,
А приложил к письму -
черт бы подрал! - шедевр". -
"Ваше превосходительство,
Петр Андреич,
значит, легкомыслие -
поэтов ремесло?
Правда, что, когда стареешь, -
мудреешь?" -
"Вам не поможет,
и Пушкину не помогло". -
"Ваше превосходительство,
Петр Андреич,
а ныне -
кто зависти вашей предмет?" -
"Эх, вьюнош, - я сам,
с кем из туфелек, благоговеющ,
пил "Veuve Clico"2
легкомысленный этот поэт".
1 К несчастью (франц.).
2 Шампанское "Вдова Клико" (франц.).
РУССКИЙ БОГ
Нужно ль вам истолкованье,
Что такое русский бог?
Вот его вам начертанье,
Сколько я заметить мог.
Бог метелей, бог ухабов,
Бог мучительных дорог,
Станций - тараканьих штабов,
Вот он, вот он, русский бог.
Бог голодных, бог холодных,
Нищих вдоль и поперек,
Бог имений недоходных,
Вот он, вот он, русский бог.
Бог грудей и ж.. отвислых,
Бог лаптей и пухлых ног,
Горьких лиц и сливок кислых,
Вот он, вот он, русский бог.
Бог наливок, бог рассолов,
Душ, представленных в залог,
Бригадирш обоих полов,
Вот он, вот он, русский бог.
Бог всех с анненской на шеях,
Бог дворовых без сапог,
Бар в санях при двух лакеях,
Вот он, вот он, русский бог.
К глупым полон благодати,
К умным беспощадно строг,
Бог всего, что есть некстати,
Вот он, вот он, русский бог.
Бог всего, что из границы,
Не к лицу, не под итог,
Бог по ужине горчицы,
Вот он, вот он, русский бог.
Бог бродяжных иноземцев,
К нам зашедших за порог,
Бог в особенности немцев,
Вот он, вот он, русский бог.
1828
ДРУЗЬЯМ
Я пью за здоровье не многих,
Не многих, но верных друзей,
Друзей неуклончиво строгих
В соблазнах изменчивых дней.
Я пью за здоровье далеких,
Далеких, но милых друзей,
Друзей, как и я, одиноких
Средь чуждых сердцам их людей.
В мой кубок с вином льются слезы,
Но сладок и чист их поток;
Так с алыми - черные розы
Вплелись в мой застольный венок.
Мой кубок за здравье не многих,
Не многих, но верных друзей,
Друзей неуклончиво строгих
В соблазнах изменчивых дней;
За здравье и ближних далеких,
Далеких, но сердцу родных,
И в память друзей одиноких,
Почивших в могилах немых.
<1861>
* * *
Мне нужны воздух
вольный и широкий,
Здесь рощи тень,
там небосклон далекий,
Раскинувший лазурную парчу,
Луга и жатва, холм, овраг глубокий
С тропинкою к студеному ключу,
И тишина,
и сладость неги праздной,
И день за днем
всегда однообразный:
Я жить устал - я прозябать хочу.
<1864>
* * *
Жизнь так противна мне,
я так страдал и стражду,
Что страшно вновь иметь
за гробом жизнь в виду;
Покоя твоего,
ничтожество! я жажду:
От смерти только смерти жду.
1871
16:16
Знак качества от WBA
12:24
1737 АЗС для Pulsar
