КАРОЛИНА ПАВЛОВА
1807 -1893
Грешен перед памятью этой женщины, чью талантливость и силу характера я долго не мог разглядеть, перелистывая ее стихи, видимо, слишком спешной рукой. Да разве в искусстве талантливость и сила характера не одно и то же?
Каролина Павлова подвергалась забвению уже много раз. Впрочем, не однажды ее пытались "реабилитировать" - в том числе Брюсов. Ее книга в Большой серии "Библиотеки поэта", вышедшая в 1964 году, составлена неплохо, а все-таки в предисловии весьма заносчиво звучит: "...очевидно, стихи К. Павловой занимают вполне закономерное (не перворазрядное, но все-таки достаточно заметное) место..." Автор забывает, что Павлова была самым первым крупным поэтом-женщиной в российской словесности до появления Ахматовой и Цветаевой. С Евдокией Ростопчиной ее не сравнишь, ибо там хоть и очень талантливое, но любительство, а у Павловой, включая ее блестящие переводы, высочайший профессионализм, позволявший не уступать в четкости формы и афористичности лучшим мужчинам-поэтам России. Вот несколько цитат из стихов, примечательных по своему мастерскому уровню:
Гляжу в лицо я жизни строгой
И познаю, что нас она
Недаром вечною тревогой
На бой тяжелый звать вольна;
И что не тщетно сердце любит
Средь горестных ее забот;
И что не все она погубит,
И что не все она возьмет.
Порой ее стихи достигали тютчевской концентрации:
...И горестней младого горя
Мне равнодушие мое.
Или:
Кто тщетно ищет, не беднее
Того, быть может, кто нашел.
Ничего себе "второразрядность"! Но, возможно, зыбкость литературной репутации Каролины Павловой зависела не столь от ее работы, сколь от крайне неустойчивых и противоречивых оценок ее самой и ее стихов современниками. Она то попадала в самый центр литературной жизни, а иногда даже организовывала этот центр, то выпадала из него, оказываясь либо в замкнутом круге семейной жизни, либо выброшенной в одиночество на задворки Европы.
Ее отец был немец Карл Яниш, получивший блестящее медицинское образование, но неожиданно отказавшийся практиковать под тем философским предлогом, что не хотел быть виновным в смерти ни одного человека, что в профессиональной медицине практически невозможно. Со стороны матери у Каролины была и английская, и французская кровь. Каролина отличалась необыкновенной способностью к языкам, писала не только на русском, но и на немецком и французском.
Когда ей было девятнадцать, она влюбилась в Адама Мицкевича. Они встретились в литературном салоне княгини Зинаиды Волконской, где частыми гостями были Пушкин, Вяземский, Дельвиг, Козлов и многие другие. Мицкевич по просьбе Каролины стал давать ей уроки польского языка. Преподавание превратилось в любовь, и Мицкевич сделал ученице предложение. Однако богатый дядя Каролины, чьей единственной наследницей она была, наотрез отказался благословить брак. Гордый Мицкевич, видя некоторую нерешительность Каролины, уехал из Москвы, не стал бороться за свою любовь, а после многомесячной разлуки неожиданно вместо любви предложил ей дружбу.
Унаследовав состояние дяди, Каролина вышла замуж за писателя Николая Павлова, и злые языки передавали будто бы им сказанную фразу, что "он в жизни сделал одну гадость: женился на деньгах". Позволим себе в этом усомниться, потому что талант, ум, обаяние, да и красота Каролины были такими очевидными, что не в одних деньгах здесь было дело. Павлов и сам был одаренным литератором, чьи повести получили признание Пушкина. Теперь Каролина создала свой литературный салон, соперничая с тенью Волконской. Каролина славилась тем, что умела примирять, казалось бы, непримиримых литературных противников, хотя сама никак не могла до конца примириться с графиней Ростопчиной. Противопоставляя свою домашность ее светскости, Каролина гордо заявляла, несколько даже кичась собственной "необщественностью": "Люблю Москвы я мир и стужу, В тиши свершаю скромный труд, И отдаю я просто мужу Свои стихи на строгий суд".
Однако роль тишайшего "семейного поэта" была не по характеру Каролины - это отвечало лишь части ее натуры. Она верует, "Что ложны в нас бессилье и смущенье, Что даст свой плод нам каждый падший цвет, Что всем борьбам в душе есть примиренье, Что каждому вопросу есть ответ". А если ответы есть, то их стоит искать. Она неустанно занималась этим - искала. В отличие от многих славянофилов, к которым себя причисляла, ответы на вопросы, поставленные евроазиатской русской историей, Павлова порой искала в истории других стран, приходя все чаще к мыслям, близким лермонтовскому пророчеству: "Настанет год, России черный год, Когда царей корона упадет..."
Вот, например, предсказание, вовсе не похожее на рассуждения благообразной домостроевской матроны: "Свергая древние законы, Народа встанут миллионы, Кровавый наступает срок; Но мне известны бури эти, И четырех тысячелетий Я помню горестный урок. И нынешнего поколенья Утихнут грозные броженья; Людской толпе, поверьте, граф, Опять понадобятся узы, И бросят эти же французы Наследство вырученных прав".
Приехав недавно в свою родную Сибирь, я был ошеломлен горьким сарказмом истории: не так уж далеко от проруби, в которую бросили тело расстрелянного адмирала Колчака, на берегу Ангары открыли пивной ресторан с висящим над входом его портретом, заодно выпустив и пиво, названное его именем. У Каролины Павловой можно найти пророческие стихи о судьбе адмирала:
Узнал я вопли черни жадной;
В ее победе беспощадной
Я вновь увидел большинство;
При мне ватага угощала
Друг друга мясом адмирала
И сердце жарила его.
Прочтите гениальное восьмистишие Павловой "За деньги лгать и клясться рада..." - и вы наверняка поразитесь тому, сколькие наши с вами современники ею точно спортретированы наперед.
У Пастернака, кажется, нет упоминаний имени Каролины Павловой, однако вспомните его строки:
Но кто мы и откуда,
Когда от всех тех лет
Остались пересуды,
А нас на свете нет?
И прочтите теперь ее строки:
Зачем судьбы причуда
Нас двух вела сюда,
И врозь ведет отсюда
Нас вновь Бог весть куда?
Что это, если не феноменальное предвидение поздней пастернаковской поэтики за сто лет до того, как он встретил Ольгу Ивинскую, ставшую, по его признанию, прообразом Лары.
Фет, восхищавшийся талантом Каролины Павловой, ополчался на стихи, которые, по его мнению, были лишены так называемой "одноцентренности", разрушали безупречность композиции, дозволяли себе "лишнее", легко отсекавшееся. Но Евгений Винокуров мудро высказался по этому поводу: "Лишнее - необходимо".
Некоторым критикам казалось "лишним" параллельное включение стихов в роман Каролины Павловой "Двойная жизнь". Роман этот когда-то подвергся критике и барона Е. Розена, назвавшего автора за славянофильство "решительной партизанкой московской схоластики", и ярого славянофила С. Шевырева за "германское настроение мысли". Никак Каролина Павлова не умещалась ни в одном прокрустовом ложе. Выражаясь современным образом, она не принадлежала ни к каким групповым тусовкам, и ее независимость одинаково раздражала даже непримиримых противников. На нее нападал некрасовский "Современник", а она сама, усугубляя свое одиночество, не удержалась от резкой стихотворной полемики с Языковым. Каролина становилась все однее и однее и в литературе, и в личной жизни.
Уехав в Дерпт в 1853 году, она встретила и полюбила последней любовью молодого студента-юриста Бориса Утина, сравнив их встречу со встречей двух комет, "двух безотрадных светил", осознавших свое родство. Но взаимопонимание было недолгим. Ей предстояла еще длинная, но теперь уже совсем "безотрадная" жизнь.
Современники, ловя ее на неудачных стихах, были безжалостны к ней. Мотивы этой безжалостности? Прежде всего непривычка серьезно воспринимать женщин, пишущих стихи, - ведь она была первой. Щедрин назвал ее поэзию "мотыльково-чижиковой". Иван Аксаков описал ее с жестоким презрением: "В этой исполненной талантов женщине все вздор, нет ничего серьезного, задушевного, глубокого, истинного и искреннего, там на дне какое-то страшное бессердечие, какая-то тупость, неразвитость". Ну, никак не сочетается начало этой фразы, признающее таланты Каролины Павловой, с издевательским продолжением. Чувствуется какая-то скрытая мстительность.
В конце жизни, неумолимо старея и перебиваясь кое-как в полунищете, она написала в письме: "Спасения нет, и надежда была бы безумие; я себе ее и не позволяю... хочу посмотреть, пересилит ли меня все, что на меня нападает; устою ли я или нет? Покуда еще стою".
Каролина Павлова устояла.
ПЕРВАЯ КОРОЛЕВА
Ахматову Россия схоронила.
Корона слова к Белле перешла,
но первой королевой Каролина
в России доахматовской была.
Она была, конечно, не туземка
и понимала наше ремесло,
но все же обрусевшая, а немка...
Не зря вздохнул Коржавин - Мандель Эмка:
"На русских русской музе не везло..."
Славянофилы с этим пререкались,
но Пушкин-то на четверть африканец,
а Лермонтов - тут форменный афронт! -
на треть шотландец и вообще Лермонт,
но мне милей Жуковский, полутурок,
чем чистокровный русский полудурок.
И поэтессы тоже не подарки -
полуеврейки и полутатарки,
но не важней ли чистота души?
А ты случайно, Станислав Куняев,
не из мордвы, чухны или ногаев?
Ты чистой кровью хвастать не спеши.
Мы, русские, величия достигли
в науках и родимых словесах,
кровь стольких наций сплавив, словно в тигле, -
так было решено на небесах.
Лишь бы себя ты, Русь, не уронила
и, у себя потребовав ответ,
как будто королева Каролина,
спросила:
"Устою я или нет?"
* * *
Преподаватель христианский, -
Он духом тверд, он сердцем чист;
Не злой философ он германский,
Не беззаконный коммунист!
По собственному убежденью
Стоит он скромно выше всех!..
Невыносим его смиренью
Лишь только ближнего успех.
Около 1845
* * *
За деньги лгать и клясться рада
Ты, как безбожнейший торгаш;
За деньги изменишь, где надо,
За деньги душу ты продашь.
Не веришь ты, что, взяв их груду,
Быть может совесть не чиста,
И ты за то винишь Иуду,
Что он продешевил Христа.
Конец 1840-х годов
* * *
Я не из тех, которых слово
Всегда смиренно, как их взор,
Чье снисхождение готово
Загладить каждый приговор.
Я не из тех, чья мысль не смеет
Облечься в искреннюю речь,
Чей разум всех привлечь умеет
И все сношения сберечь,
Которые так осторожно
Владеют фразою пустой
И, ведая, что все в них ложно,
Всечасно смотрят за собой.1
Конец 1840-х годов
Н.П. Б-ОЙ 2
Не хочу восставать негодуя
Я на них и их светский устав,
На предательство их поцелуя
И на ярость их лютых расправ.
Пусть беду беспощадней разврата
Их клеймит неоспоренный суд;
Пусть они на несчастного брата
Как на вредного зверя идут,
И, сбирая к веселой ловитве
Круг знакомых, друзей и родни, -
Просят Бога, в священной молитве,
Их простить, как прощают они.
Но промолвлю я теплое слово,
Жму с любовью я руку тому,
Кто на скорбь и несчастье другого
Не смотрел как на срам и чуму;
Кто в нем сил не старался остатки
Истребить оскорбленьем своим;
Кто гонимого знал недостатки
И нашел извинение им.
1855
{Bull}1 Эпиграмма, возможно, адресована Николаю Павлову, отношения с которым резко осложнились к концу 1840-х годов.
{Bull}2 Адресат стихотворения не установлен.
16:16
Знак качества от WBA
12:24
1737 АЗС для Pulsar
