Его песни поют не только мушкетеры и гардемарины нашего кинематографа — их знают практически все. А между тем Юрий Ряшенцев не поэт-песенник, а действительно «серьезный» поэт. У него больше десяти поэтических сборников, не считая многих десятков фильмов и спектаклей, к которым он писал стихи, ставшие хитами.
Юрий Евгеньевич, вы для меня из разряда неизвестных классиков...
— А известный классик это кто? Мне тогда будет понятней.
— Ну, из самых известных у нас — четверка из почти ушедших уже, кроме Евтушенко. И еще многие другие: Ахмадулина, Вознесенский, Окуджава, Высоцкий...
— Дело все в том, что они были шестидесятники, которые вернули поэзии популярность. А вот лирические поэты того времени, замечательные — это такие, как Олег Чухонцев, как Саша Кушнер: Лирическая поэзия мало кому вообще известна.
— Но и военная поэзия сейчас мало кому известна: Межиров, Луконин, Самойлов. Есть огромные пласты... но мы сейчас о разных вещах говорим. Я хотел спросить, не обижает ли вас ситуация, когда абсолютное большинство населения страны знает ваши песни, но не знает их автора?
— Нет, абсолютно нет, меня нисколько это не обижает. Я вообще должен вам сказать, что к публике отношусь прохладно. Мне важно, чтобы несколько человек профессионалов и мои друзья знали, что я делаю. А вообще говоря, я не считаю, что у нас с большим интересом относится публика к поэзии, чтобы претендовать на ее внимание.
— А вы сами классиков перечитываете до сих пор или они отжили уже в вашем миропонимании?
— Не то что отжили... Иногда мне хочется посмотреть, скажем, драматургию Чехова, профессиональную. Или Лермонтова иногда я беру. Но в целом они прочитаны давно, и я нечасто к ним возвращаюсь.
— Помните ли вы свою первую мечту: кем стану, когда вырасту?
— Ну, когда я был совсем маленьким, я хотел быть моряком и кавалеристом одновременно. Так что это совершенно несбыточная была мечта, и я очень жалел: вот если я буду на подводной лодке плавать, как я на лошади-то буду скакать? В детстве мы все воспитывались как защитники страны будущие, поэтому всем хотелось быть военными.
— А как вы тогда пришли к стихам?
— Я начал писать в общем-то в четыре года. Я написал стихи, по технике они были совершенно профессиональны, как я сейчас понимаю. Но вот профессионально работать я начал в 30 лет. До этого я левой рукой себя держал за правую — считал, что это не мужская профессия. А потом так сложилось, что это стало и источником жизни моей, и источником заработка тоже.
— Вас не коробит определение «поэт-песенник»?
— Оно меня не коробит, но это глупо. Потому что я никакой не поэт-песенник, я ни одной эстрадной песни в своей жизни не написал. Ни одной! Все песни, которые вышли и которые народ поет, это из мюзиклов, или из театра, или из кино. Они написаны по законам мюзикла, по законам драматургии, а совершенно не по законам эстрады. Я бы хотел быть, может быть, песенником — они богатые люди, им проще жить на свете, — но увы. Это другое творчество. Я должен знать, кто поет эту песню. Эстрадный автор не должен этого знать. Он пишет песню для миллионов, и они, за столом сидя, так сказать, ее поют. А я пишу песню для Д`Артаньяна, для кардинала, для Миледи, для какого-то русского гардемарина — это другие вещи. У них всегда есть герой, у этих песен.
— Вы себя считаете человеком планеты или привязаны к одному месту на планете?
— Не то слово, до какой степени я привязан — вы даже представить себе не можете. Вот если меня с Усачевки моей, из Хамовников, переселят даже на Арбат, это будет большое горе для меня. Я всю жизнь прожил в Хамовниках, и мне тут хорошо, и я совершенно не представляю себе людей, которые уезжают куда-то далеко. Я много езжу, за границей много бывал, но я просто домашнее существо, я кот в этом смысле.
— А вы пишете в абсолютной тишине или окружающий шум вам не мешает?
— Безразлично. Вот есть книги, которые я перевел, сидя в электричке. Целиком. А потом я очень много летом люблю бывать на воде. И я при полном пляже, при шуме, при музыке пляжной совершенно спокойно работаю. Это не мешает.
— Так отдых для вас — это труд?
— Видите ли, у меня, наверное, в том смысле, в котором вы спрашиваете, отдыха не бывает. Я без работы никуда не езжу. Для меня лучший отдых — это когда я днем занимаюсь любимой работой, а вечером играю в теннис, или плаваю, или с друзьями встречаюсь. У меня это обязательно вместе. Я играл в настольный теннис в свое время, но меня мой тренер попросил бросить, потому что он трудно совместим с большим. Я в 40 лет бросил и занялся большим.
— Юрий Евгеньевич, что бы вы пожелали читателям газеты «Труд»?
— Знаете, раньше были такие стенды, и я всегда искал газету «Труд», потому что мне было интересно. Там было интересно читать о спорте и искусстве. И я желаю, чтобы читатель так же искал газету «Труд», как я когда-то.
Апрель в городе
Хороший день! Хороший знак,
когда на улице сквозняк
и возвращается тепло из южной ссылки.
И падок свет. И тень грешна.
Какого вам еще рожна,
уж если это для любви не предпосылки!..
Да, нынче будни на дворе:
в моей присутственной норе
усопшей мухи наблюдаю воскресенье.
Но ощущение во мне,
что есть у дня на самом дне
еще сокрытое покуда потрясенье.
А вечерами из сплошных
фруктовых, рыбных, овощных
к нам рвутся запахи, как джинны из бутылок.
Замрет пиджак. Замрет мундир.
И каблучок — почти пунктир -
летит над лестницей, бесшумной от опилок.
Застынь! Пади! Остолбеней!
Ты видишь женщину — на ней,
того гляди, весь белый свет сойдется клином.
Она — и сердцу и уму,
и я троянцев вдруг пойму:
о, есть еще за что подраться нам, мужчинам!
Да здравствует короткий миг,
когда на все, что ты постиг,
ты наплевал, чтоб ощутить в блаженном страхе:
уже наивность не смешна,
еще взаимность не страшна,
и гибнет опыт, как разбойничек на плахе.
Моя любовь — бесценный клад,
по крайности на первый взгляд,
а он, ей-богу, проницательней второго.
На всех, на всем ее клеймо:
и — жизнелюбие само —
в большой витрине расчлененная корова.
Зачем скрываться по углам
от счастья с горем пополам?..
И этот день невыразим. И место свято.
И как пунцовое пятно
под чьей-то крышею окно,
как будто в нем отражена вся суть заката.
***
На полотне сырых небес
набросан робкий лес.
И узкий месяц надо мной -
как парус неземной.
И у овражного ручья
стою как вкопан я.
И полуночная вода
летит бог весть куда:
Не говорю — Россия, Русь.
Не создан для речей.
Начну о маме и — сорвусь.
Но — не ее, так — чей?
Но уж не твой, так — чей тогда?
Горит твоя звезда.
Твоя полночная вода
летит бог весть куда.
Вот птица вскрикнула во сне -
не сон ли о войне?
Вот веткой хрустнула нога -
не баба ли Яга?
Не лес, не сад, не двор отца —
три тонких деревца
да нежилой овражный путь —
а можно ль не вздохнуть?
Кому и можно, да не мне:
Три звука в тишине:
плотва — вдоль дна, сова — вдоль сна,
да тучка — по сосне...
Голос
Мироздание!
Чье же ты слово,
если нет у Творца твоего
ничего беззащитней живого,
беспощадней живых — никого?!
Пиросмани
Искусства дикая звезда
такие дебри освещала:
Рыдай, кто не был никогда
в садах беспечных Ортачала.
Зелено-черные тона
к закату там еще густели.
И пьяно морщилась луна
на рукаве карачохели.
Питейный дом. Питейный шум.
Любовь на уровне куплета.
Но тот, кто бледен и угрюм,
вот-вот обожествит все это.
В Маргошках видя Маргарит,
а в проститутках незнакомок,
хрусталик пристальный горит,
звезда кибиток и котомок.
И дивный грустный карнавал
растет из пошлого начала:
А ты рыдай, что не бывал
в садах беспечных Ортачала...
***
Чай, четвертый День Победы на дворе!
Горько тешится народная обида.
Ох, и ясны прохоря на блатаре:
Ох, занозистый протез у инвалида:
Инвалид не знает удержу в речах,
он ерошит кудри сыну-малолетке
и кричит на весь квартал о стукачах —
да не слушайте вы, лестничные клетки!..
Из-под танка он уполз не целиком,
чтобы сгинуть в зарешеченном вагоне:
Пригляди ты, вор в законе, за сынком,
как отцом его займется Вождь в законе.
