Труд: Юрий Ряшенцев: Я просто домашнее существо. Кот в каком-то смысле

Главная Культура 00:11 01 Августа 2013 210

Юрий Ряшенцев: Я просто домашнее существо. Кот в каком-то смысле

«Неизвестный классик» о славе, поэтах и мечтах

Напечатать

Его песни поют не только мушкетеры и гардемарины нашего кинематографа — их знают практически все. А между тем Юрий Ряшенцев не поэт-песенник, а действительно «серьезный» поэт. У него больше десяти поэтических сборников, не считая многих десятков фильмов и спектаклей, к которым он писал стихи, ставшие хитами.

Юрий Евгеньевич, вы для меня из разряда неизвестных классиков...

— А известный классик это кто? Мне тогда будет понятней.

— Ну, из самых известных у нас — четверка из почти ушедших уже, кроме Евтушенко. И еще многие другие: Ахмадулина, Вознесенский, Окуджава, Высоцкий...

— Дело все в том, что они были шестидесятники, которые вернули поэзии популярность. А вот лирические поэты того времени, замечательные — это такие, как Олег Чухонцев, как Саша Кушнер: Лирическая поэзия мало кому вообще известна.

— Но и военная поэзия сейчас мало кому известна: Межиров, Луконин, Самойлов. Есть огромные пласты... но мы сейчас о разных вещах говорим. Я хотел спросить, не обижает ли вас ситуация, когда абсолютное большинство населения страны знает ваши песни, но не знает их автора?

— Нет, абсолютно нет, меня нисколько это не обижает. Я вообще должен вам сказать, что к публике отношусь прохладно. Мне важно, чтобы несколько человек профессионалов и мои друзья знали, что я делаю. А вообще говоря, я не считаю, что у нас с большим интересом относится публика к поэзии, чтобы претендовать на ее внимание.

— А вы сами классиков перечитываете до сих пор или они отжили уже в вашем миропонимании?

— Не то что отжили... Иногда мне хочется посмотреть, скажем, драматургию Чехова, профессиональную. Или Лермонтова иногда я беру. Но в целом они прочитаны давно, и я нечасто к ним возвращаюсь.

— Помните ли вы свою первую мечту: кем стану, когда вырасту?

— Ну, когда я был совсем маленьким, я хотел быть моряком и кавалеристом одновременно. Так что это совершенно несбыточная была мечта, и я очень жалел: вот если я буду на подводной лодке плавать, как я на лошади-то буду скакать? В детстве мы все воспитывались как защитники страны будущие, поэтому всем хотелось быть военными.

— А как вы тогда пришли к стихам?

— Я начал писать в общем-то в четыре года. Я написал стихи, по технике они были совершенно профессиональны, как я сейчас понимаю. Но вот профессионально работать я начал в 30 лет. До этого я левой рукой себя держал за правую — считал, что это не мужская профессия. А потом так сложилось, что это стало и источником жизни моей, и источником заработка тоже.

— Вас не коробит определение «поэт-песенник»?

— Оно меня не коробит, но это глупо. Потому что я никакой не поэт-песенник, я ни одной эстрадной песни в своей жизни не написал. Ни одной! Все песни, которые вышли и которые народ поет, это из мюзиклов, или из театра, или из кино. Они написаны по законам мюзикла, по законам драматургии, а совершенно не по законам эстрады. Я бы хотел быть, может быть, песенником — они богатые люди, им проще жить на свете, — но увы. Это другое творчество. Я должен знать, кто поет эту песню. Эстрадный автор не должен этого знать. Он пишет песню для миллионов, и они, за столом сидя, так сказать, ее поют. А я пишу песню для Д`Артаньяна, для кардинала, для Миледи, для какого-то русского гардемарина — это другие вещи. У них всегда есть герой, у этих песен.

— Вы себя считаете человеком планеты или привязаны к одному месту на планете?

— Не то слово, до какой степени я привязан — вы даже представить себе не можете. Вот если меня с Усачевки моей, из Хамовников, переселят даже на Арбат, это будет большое горе для меня. Я всю жизнь прожил в Хамовниках, и мне тут хорошо, и я совершенно не представляю себе людей, которые уезжают куда-то далеко. Я много езжу, за границей много бывал, но я просто домашнее существо, я кот в этом смысле.

— А вы пишете в абсолютной тишине или окружающий шум вам не мешает?

— Безразлично. Вот есть книги, которые я перевел, сидя в электричке. Целиком. А потом я очень много летом люблю бывать на воде. И я при полном пляже, при шуме, при музыке пляжной совершенно спокойно работаю. Это не мешает.

— Так отдых для вас — это труд?

— Видите ли, у меня, наверное, в том смысле, в котором вы спрашиваете, отдыха не бывает. Я без работы никуда не езжу. Для меня лучший отдых — это когда я днем занимаюсь любимой работой, а вечером играю в теннис, или плаваю, или с друзьями встречаюсь. У меня это обязательно вместе. Я играл в настольный теннис в свое время, но меня мой тренер попросил бросить, потому что он трудно совместим с большим. Я в 40 лет бросил и занялся большим.

— Юрий Евгеньевич, что бы вы пожелали читателям газеты «Труд»?

— Знаете, раньше были такие стенды, и я всегда искал газету «Труд», потому что мне было интересно. Там было интересно читать о спорте и искусстве. И я желаю, чтобы читатель так же искал газету «Труд», как я когда-то.

Апрель в городе

Хороший день! Хороший знак,

когда на улице сквозняк

и возвращается тепло из южной ссылки.

И падок свет. И тень грешна.

Какого вам еще рожна,

уж если это для любви не предпосылки!..

Да, нынче будни на дворе:

в моей присутственной норе

усопшей мухи наблюдаю воскресенье.

Но ощущение во мне,

что есть у дня на самом дне

еще сокрытое покуда потрясенье.

А вечерами из сплошных

фруктовых, рыбных, овощных

к нам рвутся запахи, как джинны из бутылок.

Замрет пиджак. Замрет мундир.

И каблучок — почти пунктир -

летит над лестницей, бесшумной от опилок.

Застынь! Пади! Остолбеней!

Ты видишь женщину — на ней,

того гляди, весь белый свет сойдется клином.

Она — и сердцу и уму,

и я троянцев вдруг пойму:

о, есть еще за что подраться нам, мужчинам!

Да здравствует короткий миг,

когда на все, что ты постиг,

ты наплевал, чтоб ощутить в блаженном страхе:

уже наивность не смешна,

еще взаимность не страшна,

и гибнет опыт, как разбойничек на плахе.

Моя любовь — бесценный клад,

по крайности на первый взгляд,

а он, ей-богу, проницательней второго.

На всех, на всем ее клеймо:

и — жизнелюбие само —

в большой витрине расчлененная корова.

Зачем скрываться по углам

от счастья с горем пополам?..

И этот день невыразим. И место свято.

И как пунцовое пятно

под чьей-то крышею окно,

как будто в нем отражена вся суть заката.

***

На полотне сырых небес

набросан робкий лес.

И узкий месяц надо мной -

как парус неземной.

И у овражного ручья

стою как вкопан я.

И полуночная вода

летит бог весть куда:

Не говорю — Россия, Русь.

Не создан для речей.

Начну о маме и — сорвусь.

Но — не ее, так — чей?

Но уж не твой, так — чей тогда?

Горит твоя звезда.

Твоя полночная вода

летит бог весть куда.

Вот птица вскрикнула во сне -

не сон ли о войне?

Вот веткой хрустнула нога -

не баба ли Яга?

Не лес, не сад, не двор отца —

три тонких деревца

да нежилой овражный путь —

а можно ль не вздохнуть?

Кому и можно, да не мне:

Три звука в тишине:

плотва — вдоль дна, сова — вдоль сна,

да тучка — по сосне...

Голос

Мироздание!

Чье же ты слово,

если нет у Творца твоего

ничего беззащитней живого,

беспощадней живых — никого?!

Пиросмани

Искусства дикая звезда

такие дебри освещала:

Рыдай, кто не был никогда

в садах беспечных Ортачала.

Зелено-черные тона

к закату там еще густели.

И пьяно морщилась луна

на рукаве карачохели.

Питейный дом. Питейный шум.

Любовь на уровне куплета.

Но тот, кто бледен и угрюм,

вот-вот обожествит все это.

В Маргошках видя Маргарит,

а в проститутках незнакомок,

хрусталик пристальный горит,

звезда кибиток и котомок.

И дивный грустный карнавал

растет из пошлого начала:

А ты рыдай, что не бывал

в садах беспечных Ортачала...

***

Чай, четвертый День Победы на дворе!

Горько тешится народная обида.

Ох, и ясны прохоря на блатаре:

Ох, занозистый протез у инвалида:

Инвалид не знает удержу в речах,

он ерошит кудри сыну-малолетке

и кричит на весь квартал о стукачах —

да не слушайте вы, лестничные клетки!..

Из-под танка он уполз не целиком,

чтобы сгинуть в зарешеченном вагоне:

Пригляди ты, вор в законе, за сынком,

как отцом его займется Вождь в законе.

Напечатать

Культура 17:01 / 07 Марта 2026 45897

«Как поверить, что ты уехала?»

Очень мартовские стихи

Ирина Смирнова

Труд

Владимир Сухов — легендарный калининградский поэт. С песнями на его стихи связаны лучшие минуты жизни многих моих знакомых и незнакомых. В первые дни весны предлагаю вспомнить его строки о женщинах, о любви....