Показ первой части «Нимфоманки» фон Триера без купюр вызвал, естественно, на Берлинале-64 экстраординарный ажиотаж. Вырезанные для мирового проката порнографические сцены добавили фильму не только безмерную откровенность, но и превратили историю Джо (Шарлотта Генсбур) в неподцензурную исповедь. Иначе говоря, в интимный жанр, не рассчитанный на редактуру. Джо рассказывает этапы своего сексуального формирования и своих вожделений в тихой комнате немолодого холостяка Селигмана (Стеллан Скарсгард), в умиротворенной обстановке. Селигман нашел Джо на улице. Она лежала почти бездыханная на мокрой после дождя мостовой, в жутких синяках и кровоподтеках, а он шел с авоськой из магазина домой. Хотел вызвать полицию или «скорую помощь», но Джо предпочла чай с молоком. И нашла таки кров, чистую постель, не говоря о желанном английском напитке. Обогревшись, она пустилась в воспоминания, которым внимал добродушный Селигман, а Ларс фон Триер разбил этот мемуар на главы.
В сущности, вышла нравоучительная история. Или роман сексуального воспитания. С самого детства Джо до ее бурной юности. Вторая часть «Нимфоманки» будет показана на Каннском фестивале, но в финале первой зрители увидели на финальных титрах кадры, объявляющие новые виражи опасных связей Джо, среди которых лесбийские сцены займут немалое время.
А пока исповедь Джо начинается с детского возбуждения, то есть взросления. С рассматривания анатомического атласа ее папы, доктора, которого — в отличие от хладнокровной мамы — девочка очень любила. Услышав зов плоти, она решила в срочном порядке лишиться девственности. Шокирующе просто, по-деловому, без эмоций.
Шарлотта Генсбур ведет свой рассказ бесстрастным голосом, с нейтральной интонацией, но именно они конфликтуют с изображением — иллюстрациями ее мемуаров. Так возникает неожиданный беспокойный эффект. Он проявляется в промежутке между отстраненным, сухим повествованием и «деловыми» картинками, свидетельствами ее эротических похождений. Для того чтобы покончить с девственностью, она приходит к незнакомому парню, доложив без обиняков о своем намерении. Он просьбу без лишних слов исполнил. Они разошлись, свершив обряд инициации. Спустя годы Джо встретит его в кресле главы издательства, куда она нанялась секретаршей. Он будет страдать, надеясь на ее взаимность. А она, познав к тому времени многих мужчин, пренебрежет придурковатым лощеным боссом.
В приключениях Джо участвует и ее подружка. Именно она придумает приз — пачку дешевых конфеток, которую получит та из двух барышень, которая соблазнит больше мужчин в поезде. Им предстоит выманивать пассажиров из вагонов второго и первого класса в туалет, а то и действовать прямо в купе. Юмор фон Триера не знает пощады к героиням и к персонажам, которых они используют — точнее, пользуют ради спора и соревновательных интересов. Эпизоды в поезде очень смешны и весьма поучительны, поскольку за несколько минут фон Триер точнейшим образом портретирует разнообразные характеры респектабельных дяденек и молодых простаков.
Первая часть «Нимфоманки» — это по сути манифест о морали, которой нет места в жизни тех, кто бунтует за право на похоть и против общества, которое зациклилось на любви. Так — дословно — говорит Джо, и понятно, что голый секс безопаснее любовных историй, замешанных на боли, обидах, предательстве, лицемерии.
Фон Триер вменяет своей многоопытной героине рассуждения о том, что такое любовь. Для нее это «секс плюс ревность». Поэтому намного практичнее ревностью пренебречь. Джо отлично понимает, что любовь вспыхивает внезапно, но тут же ее сопровождают ложь и обманы. Ее охота на мужчин имеет целью исключительно удовлетворение плоти. И такая охота ведет — режиссер «Нимфоманки», безусловно, моралист — к лишению чувств.
Но не все так просто. Джо вспоминает прогулки, когда она была девочкой, с папой в лес, его страсть к деревьям, особенно к ясеню. (Помнится, в «Догвилле» главная магистраль «собачьего города» называлась улицей Вязов.) Но ясень — нечто особенное. Так считал папа пробуждающейся нимфоманки. Поэтому в воспоминаниях ее голос теплеет только тогда, когда она рассказывает о путешествиях на природу. А еще у нее был гербарий, который в этом романе в картинках она рассматривает с внезапной отзывчивостью.
Что же до нимфомании, то она противоречит сердечности и подается режиссером то с резкой иронией, то с мягкой язвительностью. В одной из глав некий дядя, решивший бросить жену ради Джо, которая ждала после свидания с ним нового сексуального партнера, приволакивает в ее квартиру чемодан. Следом появляется жена этого недальновидного эротомана (в ее роли Ума Турман) с тремя затравленными детишками и устраивает скандал в жанре фарса или «мыльных опер». О, надо видеть гримасы и ужимки героини Турман, а также совершенно равнодушную реакцию не заинтересованной в продолженных отношениях с мужчинами Джо. Точнее, заинтересованной в них только для одноразового секса. И все.
Зато смерть отца, его агония на больничной койке вызывает неподдельные чувства нимфоманки. Не буду, однако, «шить» фон Триеру примитивный фрейдизм, объясняя поведение Джо исключительной любовью к папе. Той любовью, которой другие мужчины недостойны.
Селигман, поверенный Джо, — книгочей и знаток классической музыки. Но Джо, кроме наработанных в сексе знаний, абсолютно девственна во всех вопросах, касающихся хоть какого-то образовательного ценза. Ей неведом Эдгар Аллан По, которым, например, зачитывается Селигман. Она не знает ничего про полифонию, и Селигман ставит диск с музыкой Баха, ведет деликатную разъяснительную работу.
Фон Триер неподражаемо нежен в сценах Скарсгарда и Генсбур, которые преисполнены щемящего или даже щенячьего простодушия. А также внимания, человеческой приязни друг к другу этих бескорыстных партнеров.
Порносцены иллюстрируют ненасытность «бунтарки» Джо, компенсирующей все прочие удовольствия жизни переживанием своей телесности. Так она оберегает свою душу, свой нерастревоженный ум от травм, которые, как она догадывается (и тому пример ее несчастливые папа с мамой), гораздо сильнее плотских увечий. Но именно их зализывал холостяк Селигман, выслушивая исповедь избитой и брошенной на холодной улице Джо. Продолжение следует...
