В нынешний необычный праздник (даже салют 9 мая в Москве отменили) и радости приходят не совсем обычные. Прежде в эти дни тебя со всех сторон атаковали афиши помпезных эстрадных концертов. Сейчас таких развлечений заметно убыло, а вот с симфонической музыкой – ровно противоположная картина. Как минимум два замечательных оркестра во главе с культовыми дирижерами приехали в Первопрестольную из Петербурга. И дали серию концертов, которая останется в памяти надолго.
7 мая эту торжественную полосу открыл в зале «Зарядье» коллектив musicAeterna Теодора Курентзиса. В программе – одно-единственное название, зато какое: Девятая симфония Малера. Последняя законченная партитура великого австрийского симфониста. Произведение, итожащее романтический взгляд на мир, который к началу кровавого ХХ века пришел с предощущением катастрофы. И в то же время это сгусток плодородной материи, из которой затем, как роща на кладбище, вытянутся ввысь могучие побеги будущего искусства. Уже первая часть, с начальных тактов примагничивающая слух загадочными переборами арфы и таинственной хрипотцой засурдиненной валторны, обещает грандиозный разворот рассказа «о времени и о себе». Одна волна страсти сменяет другую, кажущееся умиротворение в любой момент готово взорваться криком боли, а мотив колыбельной, подобный несбыточной мечте о покое, оборачивается похоронным маршем. Лендлер второй части, в котором столько от Брамса, особенно Второй симфонии, вдруг открывает и ослепительный портал в грядущую феерическую стихию вальсов Прокофьева, до которых самому Сергею Сергеевичу еще лет 30 творчески расти. В сумасшедшем скерцо, озаглавленном «Рондо-бурлеска», тоже не обошлось без «воспоминаний о будущем» но предвещают они уже скорее жестокий урбанизм Шостаковича. А вот в последней части можно угадать контуры тихих финалов Дмитрия Дмитриевича, хотя, пожалуй, такой чистоты чувства (пусть и смешанного с болью ухода из земного мира) даже величайшему русскому симфонисту последнего столетия не удавалось достигнуть.
И все полтора часа этой сложнейшей музыкальной драматургии Курентзис держит тебя на гребне эмоционального повествования, нигде не давая в нем «утонуть», утерять нерв рассказа… Конечно, если ты пришел на концерт из интереса к музыке, а не только потому, что заплатил за статусное событие 30 тысяч, и надо его отбыть (судя по участившемуся к финалу грохоту падающих телефонов, в зале было немало и такой «галочной» публики).
На следующий день эстафету земляков принял симфонический оркестр Мариинского театра под руководством Валерия Гергиева. Коллектив Валерия Абисаловича – традиционный майский гость в столице, где его лидер обычно закрывает свой Пасхальный фестиваль. Ситуация, с одной стороны, привычная, с другой – не побоюсь слова, героическая: мариинцы до того успевают проехать пол-России, давая полсотни и больше концертов, а уронить планку качества не позволяет престиж марки, равно как недремлющее ухо худрука.
Но никакой усталости не слышалось в игре оркестра, допустим, днем 8 мая в том же «Зарядье». Наоборот, программа балетной музыки ХХ века – «Чудесный мандарин» Бартока, «Скифская сюита» Прокофьева, «Дафнис и Хлоя» Равеля – словно сама придала исполнителям энергии. Сколько драйва было в этих варварски завывающих тромбонах и брутальных ритмах бартоковской абсурдистской сказки, сколько волшебства в прокофьевских флейтовых мотивах-огоньках и поднимающейся из оркестровых низин тревоге, будто вот-вот явятся гости из «параллельного» фантастического сюжета композитора – грозные маги Челий и Фата-Моргана из «Любви к трем апельсинам»… Единственное замечание – может быть, стоило Равеля сыграть прежде этих экспрессионистических резкостей, а не потом, когда на их фоне тонкий импрессионизм и мягко-текучая мелодика французского мастера слегка потерялись.
Впрочем, о том, как свободно строит Гергиев программы, уже сложены легенды. На сайте его фестиваля расшифровка афиш появляется в лучшем случае за сутки-другие до события, с чем публика давно смирилась, зная, что главное – качество работы дирижера и коллектива – ей обеспечено. Ибо вряд ли на свете найдется еще один оркестр, сравнимый с мариинским по сумме вышколенности и объема репертуара. Вот и в вечернем концерте 8 мая Валерий Абисалович соединил, казалось бы, несоединимое – Девятую симфонию Шуберта и «Петрушку» Стравинского.
Ну, где австрийский романтик, еще одной ногой стоящий в классицизме Шуберт – и эстет-мирискусник Стравинский? А вот смотри ж ты, каким удивительно «русским» получился обитатель венских мансард у Валерия Абисаловича! Какой эпической мощью повеяло от первых же мотивов первой части – такие мог написать и Глинка в одной из своих опер. А трогательно-печальная вторая часть, где вспышка драмы приводит к потрясению, после которого автор долго не в силах решиться продолжить музыкальный рассказ – это же абсолютно Анданте кантабиле из Пятой симфонии Чайковского. А шутливая песенно-плясовая тема финала, в разработке обретающая кряжистость какой-нибудь Богатырской симфонии Бородина!
На такой почве напитанная фольклором (тоже, между прочим, не сельским, а вполне столичным, петербургским) музыка Стравинского процвела совершенно естественно. А мастерство гергиевских музыкантов напитало все эти флейтовые, кларнетовые, медные, рояльные и прочие голоса, сплетающиеся в стоголосую полифонию народной жизни, буквально зримой, театральной выразительностью.
И вот – 9 мая, Большой зал консерватории. Закрытие Пасхального фестиваля. Не помнящая себя от счастья публика, которой опять же за день-другой анонсировали явление на сцене вместе с Гергиевым еще одного ее любимца – Дениса Мацуева. С его «коронкой» – Третьим концертом Рахманинова.
И опять же – ну какой Гергиев без сюрприза? Им стал «Фейерверк» Стравинского. Не заявленный даже в самых оперативных анонсах – но вот так захотелось «шефу», и кто будет за такое на него в претензии? Да, много музыки в запасе у мариинцев. Да, хочется ею поделиться, как накануне Валерий Абисалович поделился присоединенным к «Петрушке» на бис финалом «Жар-Птицы». И ведь как сыграл – душа ликовала от этого жаркого торжествующего мажора!
Точно так же ликовала она и от звуков «Фейерверка» – юношеской пьесы, в коротких броских мотивах и ажурном многоголосии которой уже четко угадывается будущий автор великой «Весны священной».
Третий концерт Рахманинова… Немного проблемный случай. Может, это внеплановое явление Стравинского заставило музыкантов так спешить? Я ведь, как и многие другие меломаны, знаю, насколько тонким и глубоким интерпретатором Рахманинова может быть Мацуев. Так отчего же и в этот раз было не отдаться вольному течению мелодий Сергея Васильевича, грандиозному разлету его кульминаций?
По счастью, были и сольные бисы: рахманиновский «Вокализ», который Денис подал почти так же задушевно и естественно, как он это сделал в январе в том же «Зарядье» после опять же Третьего концерта (только тогда сыгранного с Уральским молодежным оркестром). И попурри на темы песен Великой Отечественной войны, во время которого, не скрою, не я один заплакал…
Мы подходим к финишной прямой – Восьмой симфонии Шостаковича. Еще одной великой симфонии ХХ века, масштабом сравнимой с малеровской. В которой многие прозрения трагика начала столетия стали жестокой явью.
Пожалуй, первая часть – единственный момент, в котором мне у гергиевцев почувствовался отлив сил. Уж очень много они их отдали накануне. Нет, все звучало – сумрачная экспозиция, жесткая кульминация, разительно напоминающая будущее явление отца Гамлета в фильме Григория Козинцева (как известно, омузыкаленном Шостаковичем), пронзительный в своем «свете тихом» до мажор трубы в коде… Но все – словно с легкой сурдинкой усталости, о которой я, если б не знал, что на сцене мариинцы, и не подумал.
Но уже в нагло-разгульном скерцо, в топочущей басами и визжащей аккордами, будто ревущий на полном ходу бронепоезд, токкате оркестр показал свою истинную мощь. В долгой пассакалии (вариациях на остинатный бас) словно перенес нас на выжженную, изрытую, припорошенную снегом равнину после битвы.
Особая удача музыкантов – финал. Прежде мне казалось, что это – вроде «отточия» композитора, как бы откладывающего решение драмы до следующих опусов. Нынче же гергиевская нарочитая механистичность в передаче главного приплясывающего мотива, деланное веселье которого разоблачает следующее за ним виолончельное причитание, а особенно – вновь встающая в разработке страшная «тень отца Гамлета», этот символ открытия жестокой правды – четко сказали: никакого решения не будет. То, что мы слышим (и через слышание – видим) в «жизнерадостные» моменты партитуры – не жизнь, а лишь ее попытка. Муляж. Имитация, скорее всего, обреченная на крах. Потому что единственная реальность сейчас – война. Которая будет, похоже, всегда. Эта ли, с фашистами, или одна из бесконечных будущих. А в войну любая улыбка в любой момент может быть погашена. Любой танец оборван. Любая жизнь – раздавлена.
Непраздничный финал. Но ведь и праздник, который мы справили – «со слезами на глазах». В последний год для них, к сожалению, еще больше поводов, чем прежде.
