Труд: МЕРТВОЕ ЛИЦО ВОЙНЫ

Главная Жизнь 01:01 07 Августа 2003 166

МЕРТВОЕ ЛИЦО ВОЙНЫ

У двери небольшого домика, утопающего в зелени, меня встретила радостным лаем коккер-спаниель Юта. Собачка вертелась у ног хозяйки. "Вот с ней и живем, вдвоем веселее", - улыбнулась Вера Арсеньевна. В старом саду под большими яблонями не так жарко. Аккура

Качаева Иоланта

Напечатать

"Как же вы с таким хозяйством управляетесь?" - изумилась я. "Мне в радость жить и работать. Без дела труднее. А что без подмоги - так ведь любая деревенская женщина - комбайн в юбке", - отшутилась хозяйка, и мы зашли в дом.
Как выяснилось, Вера Арсеньевна немного лукавила: она не деревенская, а коренная ленинградка. Росла в многодетной семье, и кто знает, где бы сейчас жила, не погибни отец. Партия его направила в село для проведения коллективизации. Перевозил крупную сумму денег. На него напали бандиты. Спасаясь от преследования, прыгнул в реку. Вода ледяная - только что закончился ледоход. До берега он не доплыл. Тело нашли только через месяц. Все общественные деньги оказались в полной целости и сохранности.
Мать, беременная девятым ребенком, отдала Веру и ее старшую сестру на воспитание бабушке по отцовской линии в деревню Максатихинского района Калининской области (ныне - Тверской). Там Вера и встретила Великую Отечественную войну. Ее, пятнадцатилетнюю, вместе с другими девчонками и мальчишками по повестке сельсовета отправили на трудовой фронт - пилить лес, грузить вагоны. Так Вера стала военнообязанной. Это означало, что без ведома властей ей запрещалось отлучаться из деревни.
Когда же немцы окружили Ленинград и на Тверской земле начались бои, у подростков появилась новая работа - хоронить погибших солдат. Вера к тому времени успела окончить лишь девять классов. Экзамен на зрелость принимала война. Как страшный смерч, она подхватила Веру, закружила и унесла за тысячи километров от родного дома.
- Нас со всех деревень района собрали 10 человек - девять девчонок и паренька, - рассказывает Вера Арсеньевна. - Выдали топоры и сумки с медикаментами. Там лежали стрептоцид, вата, йод. Нашатырем чаще сами пользовались, ведь работа наша была ужасная. Стоял жуткий запах, особенно в жару. Трупы были обезображены. Бинтов не хватало. Поэтому если находили раненых, то для перевязок рвали на полосы гимнастерки. Конечно, было страшно. Всегда. Ведь настоящее лицо войны - мертвое. Я в него смотрела целых пять лет. Ужасы снятся до сих пор... Но мы все понимали, что идет война. Закусишь губу - и вперед... Работали от восхода до заката. Разыскивали трупы, собирали, тащили к месту погребения. К работе часто привлекали местное население. Старики и дети помогали нам. Согласно правительственному документу о персональном учете потерь и погребении личного состава Красной Армии мы изымали медальоны, личные вещи, затем предавали тела земле. Требовалось хоронить погибших на глубину не менее полутора метров, насыпать холмик и устанавливать знак из досок со списком похороненных. Также записывали номер могилы. Были специальный учет и отчетность.
Всю войну я мечтала о том, что у меня когда-нибудь будет вдосталь еды, особенно хлеба. Питались мы - лишь бы не умереть с голоду. Слышала, что сейчас появились какие-то "черные поисковики", которые ищут в старых немецких могилах награды, оружие, даже золотые коронки снимают... От нас же требовалось почтительное отношение к трупам - как к красноармейцам, так и к врагам. "Немцев не кидать, как собак, хороните всех по-человечески!" - наставляли нас.
Могилы мы копали, конечно, раздельные. Тела погибших командиров отправили в тыл. Там их хоронили в деревянных гробах. Конечно, были и другие захоронения, а многие погибшие не были преданы земле. Видно, санитаров на всех не хватало...
Среди погибших попадались и тяжелораненые, которых случайно пропустили медсестры. Они стонали, некоторые, страдая от боли, просили нас: "Застрели, сестренка, застрели!". Фашисты специально прикидывались мертвыми, и когда мы подходили к ним, они искали оружие - хотели убить нас. Некоторые немцы говорили - "русский - хороший". Но, бывало, кричали в наш адрес "свинья", плевались. Заметив раненых, мы сразу звали медиков. Иногда и сами оказывали медицинскую помощь. Если были переломы, то вместо гипса привязывали деревяшки или срубленные ветки - за поясом на фуфайке всегда был топор. Никакого оружия у нас не было.
В начале войны среди убитых было больше наших бойцов. Но переломный момент наступил уже зимой 42-го, когда ударили страшные морозы. Немцы закутывались во что попало, но все равно мерзли. И вскоре мы стали погребать больше немцев.
Вера Арсеньевна прошла много деревень, сел, городов. Многие из них она уже и забыла. Но один случай запомнился навсегда. Было это под Ржевом. Одна девочка - Мария из санитарной группы - услышала, как раненый боец просит: "Возьмите у меня письмо, отправьте домой - маме". Маша бросилась к нему, достала треугольник из кармана, читает адрес и вскрикивает. На письме - ее домашний адрес! Раненый солдат оказался родным братом Анатолием. Узнали они друг друга. Маша упала на колени, прижала его к себе и так плакала, что заплакали и все мы. Толя умер у сестры на руках. Слишком тяжелое было ранение. Похоронили его отдельно, место хорошо приметили.
- Об этом случае мы рассказали местным деревенским, - говорит Вера Арсеньевна. - А те ахнули, говорят, почему к нам не принесли, мол, похоронили бы его на своем кладбище, а не в лесу. Но мы не знали, можно ли было так поступать... Этот случай так потряс меня, что я сочинила песню. Пели ее потом с девчонками...
Я попросила Веру Арсеньевну спеть. Бывшая санитарка долго молчала, скрывая волнение. И тихо, без дрожи в голосе запела:
- Слушайте, товарищи, что я вам скажу: как брат с родной сестренкой встретился в бою.
Однажды поздно вечером шел жестокий бой. Все пули пролетали, шел жестокий бой.
Одна была зла, пробила грудь героя и к сердцу прилегла.
Упал герой на землю и тихо прошептал: "Письмо мое возьмите, я маме написал".
Взяла письмо сестренка с тихим вскриком "ой!". Письмо адресовано ее матери родной!...
Вера Арсеньевна снова замолчала. Не знаю, о чем в этот миг думает она, но представляю бурю чувств в ее материнском сердце. Ведь после войны, уже в мирное время, в Твери она похоронила своих дочь, мужа. Спрашиваю, как она встретила Победу.
- Я дошла до Германии. Именно дошла, потому что ни на поездах, ни на самолетах нас не возили. Разве что иногда на танк брали. Вот и Победу мы встретили далеко от дома - в польском лесу. Однако на этом мои скитания не закончились. Нас бросили на лесоповал. Заготовляли бревна для инженерных войск, дрова.
В родной Ленинград Вера вернулась в 46-м с мужем-фронтовиком. Нашла родных, переживших блокаду. Мама обрадовалась, она и не чаяла этой встречи с дочкой. Но слезы счастья сменились слезами отчаяния и безысходности. В комнатенке коммунальной квартиры, где она жила с четырьмя младшими детьми, молодоженов негде было даже посадить, а уж тем более прописать.
- Мы с мужем тогда нисколько не расстроились, - улыбается Вера Арсеньевна. - Да и какое может быть уныние после Победы, после свадьбы? Пришли на Московский вокзал, а там набирали людей на стройку в город Калинин. Тут же завербовались, сели в поезд и поехали к месту будущей работы - на строительство ТЭЦ-4. Никакого багажа при нас не было. В чем были, в том и появились в новом городе. И как же хорошо нас встретили! Мужа разместили в мужском, а меня - в женском общежитии. Направили в бригаду. Вскоре нам дали отдельную комнату - целых восемь квадратных метров. Сколотили топчан. Новые друзья принесли на новоселье тумбочку, чашки, ложки - бесценные по тем временам подарки. В коллективе строителей никто не пьянствовал. Все работали как проклятые почти круглосуточно. Я освоила специальности штукатура и маляра. Помню: придешь с работы, а тебя поднимают, мол, надо идти вагон с цементом разгрузить или еще чего. Никто не отказывался. В декретный отпуск я не пошла. Так дома и родила Надюшку - старшую дочку.
Моя собеседница вся светится от воспоминаний. А я подумала: как мало человеку надо для счастья: дружная здоровая семья, жилье и постоянная работа. Что же мешает в этой жизни быть счастливыми?
- Когда мы с мужем вышли на пенсию, уехали к нему на родину - на Украину. Квартиру в Твери оставили дочери и зятю. А сами поселились в селе Неданчичи, в 30 километрах от Чернобыльской АЭС. И вскоре случилось страшное. Самого взрыва на станции я не слышала. Зато вой сирен пожарных машин, гул самолетов не забуду никогда. Население нашего села в возрасте до 45 лет эвакуировали. Остальных оставили. Охватило чувство тревоги и неопределенности. Я почувствовала, будто снова грянула война. Пришлось перебраться в Тверь, бросив на Украине все свое нехитрое имущество. Переехали в деревню Беле Кушаль. Поселились в доме-развалюхе. Достроили его. Мы оба болели после того, как облучились. Мужа я вскоре похоронила. Потом дочку... А мне всю кровь сменили на несколько рядов - собственной, наверное, и не осталось...
Смотрим семейный альбом. Вместе с фотографиями родных - открытки с портретом Сталина. Снимок матери в 42-м - женщины в черном платке в блокадном Ленинграде. Отец - еще молодой, усатый и очень красивый. Сама Вера - веселая в белом берете и с кудряшками - как раз накануне войны... А вот фотография любимого внука Саши - танкиста, прошедшего Афган и Чечню. Недавно демобилизовался после серьезного ранения. В Чечне подорвали его танк. Все погибли, а Сашку выкинуло взрывной волной. В корсете, на костылях учился заново ходить... Тут же в конвертике - документы и награды Веры Арсеньевны - медаль "За доблестный труд в Великой Отечественной войне", юбилейная медаль "50 лет Победы" и удостоверение ветерана труда.
Страницы альбома переворачиваю я. Вере Арсеньевне тяжело - руки не слушаются, пальцы разгибаются с трудом. Руки русской женщины. Самые сильные и ласковые руки на свете. Им бы отдохнуть хоть в мирное время...
Депутаты Госдумы РФ в 2000 году предложили возложить исполнение Федерального закона "Об увековечении памяти погибших при защите Отечества" на правительство страны, а также разработать и принять федеральную программу поиска неизвестных захоронений, установления имен всех погибших во время Великой Отечественной войны. В итоге это предложение было признано нецелесообразным.
{Bull}23 декабря 1940 года маршал Иван Конев на закрытом совещании командного состава Красной Армии предложил создать в полках и бригадах похоронные команды на случай войны. Однако поддержки со стороны других маршалов инициатива Конева не получила. Сталин же сказал, что нашей армии такие команды не нужны. Мол, мы разгромим любого врага на его земле могучим ударом. Однако буквально через три месяца "отец народов" вернулся к этой идее. 15 марта 1941 года вышел приказ наркома обороны "О персональном учете потерь и погребении личного состава Красной Армии".
{Bull}В апреле 1942 года Сталин издал постановление, согласно которому обязанности по захоронению погибших возлагались на исполкомы местных и областных Советов. В разоренных войной населенных пунктах оставались старики, женщины и дети. Конечно, они могли предать земле лишь тех, кто погиб неподалеку, а десятки тысяч наших павших бойцов остались лежать в лесах и болотах. Измученные войной и разрухой люди делали все, что смогли. Но похоронить всех не было сил и возможностей.

Жизнь 00:01 / 14 Августа 2026 31820

Рожайте, если приспичило

В ходе очередной «реформы» петербургская медицина погрузилась в хаос

Ирина Смирнова

Труд

Примерно так ответили медики жительнице Санкт-Петербурга, которую не смогли довезти до роддома. Скорая с роженицей застряла в пробке в центре города на Неве, и тогда без пяти минут маме предложили дойти до роддома...