Он писал стихи и прозу, переводил Шекспира, издавал журналы, был «отцом русского сентиментализма» и реформатором литературного языка. «Вот о ком из наших писателей можно сказать, что он весь исполнил долг, ничего не зарыл в землю и на данные ему пять талантов истинно принес другие пять. Карамзин первый показал, что писатель может быть у нас независим и почтен всеми равно, как именитейший гражданин в государстве», — восхищался Николай Васильевич Гоголь. «Он сделал литературу гуманною», — писал о Карамзине Александр Иванович Герцен. «Первым историком и последним летописцем» называл Карамзина Александр Сергеевич Пушкин, величая «Историю государства Российского» «подвигом честного человека». И все чаще мы, люди XXI века, обращаемся к великому историку, с изумлением находя мысли, словно сегодня написанные.
Главный труд своей жизни Карамзин начал писать в 1803 году, уединившись в кабинетной тиши со старинными манускриптами (помощники привозили ему документы из архивов и монастырей). Прославленный 37-летний писатель («Письма русского путешественника», «Бедная Лиза», еще более десятка повестей), успешный издатель «Московского журнала» и «Вестника Европы» отказался от многого, сосредоточившись на занятиях историей. Император Александр I произвел Карамзина в придворные историографы, назначив ежегодное жалованье в две тысячи рублей ассигнациями.
На написание и издание восьми томов ушло 15 лет. Начало 1818 года отмечено книжной сенсацией — трехтысячный тираж «Истории государства Российского» разошелся всего за месяц. Тома допечатывают, продают по двойной цене, «Историей» Карамзина зачитываются. О Древней Руси, о монгольском нашествии, о князьях и боярах, первых царях (восьмой том оканчивался первой третью царствования Ивана Грозного) впервые было написано свободным русским языком, без тяжеловесных архаизмов, захватывающе и интересно. «Чистой, плавной и сильной прозой» называл труд Карамзина поэт Константин Батюшков. Через три года вышел девятый том, пожалуй, самый страшный, о злодействах Ивана Грозного. Потом — еще три. «История государства Российского» остановилась на периоде Смутного времени. Смертельная болезнь помешала писателю-историку продолжать работу. В июне 1826-го его не стало.
По роковому стечению обстоятельств Николай Михайлович Карамзин застудил легкие на Сенатской площади 14 декабря 1825 года. Противник бунтов, он страшно переживал за участников восстания, уговаривал мятежников разойтись.
В молодости, путешествуя по Европе, Николай Карамзин оказался свидетелем Великой французской революции. Потрясенный кровавыми событиями, стал убежденным противником радикальных политических перемен. «Рабство — зло. Но быстрая, неестественная отмена его — тоже зло, — писал Карамзин. — Всякие насильственные потрясения гибельны, и каждый бунтовщик готовит себе эшафот». Он мечтал, что люди «уверятся в изящности законов чистого разума». Был сторонником самодержавия, но самодержавия с твердыми законами, самодержавия просвещенного. И против резкой отмены крепостного права возражал, считая, что крестьян прежде необходимо просветить — и только потом освободить. Карамзин был убежден, что к свободе «надобно готовить человека исправлением нравственным».
Декабристы, пристально изучавшие «Историю государства Российского», были главными оппонентами монархических взглядов Карамзина. А он относился к ним как мудрый отец — руководителей декабристского движения он знал с детских лет. И ходатайствовал потом перед Николаем I об их освобождении: «Ваше величество! Заблуждения и преступления этих молодых людей суть заблуждения и преступления нашего века!»
Серьезные исследователи наследия Карамзина обратили внимание на странные «рифмы» в его судьбе. Историк литературы, доктор философских наук Вадим Перельмутер посвятил этой теме свою публичную лекцию, прошедшую в юбилейные карамзинские дни в московском Музее А.С. Пушкина на Пречистенке. Лектор напомнил, что тома «Истории государства Российского» были последними книгами, читаемыми приговоренными декабристами. И, быть может, при многократном перечитывании от их внимания уже не ускользнула карамзинская мысль, проигнорированная в революционном запале: «Сердцу человеческому свойственно доброжелательствовать республикам, основанным на коренных правах вольности, ему любезной».
Вадим Перельмутер четко акцентировал границу, проводимую Карамзиным между единовластием и деспотией: «Из первого есть выход в республику, из второго — только на тот свет». И напомнил нам начало десятого тома «Истории государства Российского». «Первые дни по смерти тирана (говорит римский историк) бывают счастливейшими для народов: ибо конец страдания есть живейшее из человеческих удовольствий». Страдания и ужасы эпохи Грозного Карамзин описал так, что волосы встают дыбом. Читали ли это те, кто сейчас с пеной у рта ставит памятники кровавому царю?
Николай Михайлович Карамзин был не только придворным историографом, но и постоянным собеседником Александра I. Сказавшим государю среди прочих и такие слова: «Ваше величество, у Вас много самолюбия — у меня никакого. Мы равны перед Богом: Я люблю только ту свободу, которой ни один тиран не сможет меня лишить...»
Между тем на вопрос Карамзина о цензуре Александр I ответил: «Я сам буду твоим цензором». Ту же фразу позже повторил Николай I, обращаясь к Пушкину... Помня о верховном цензорстве, Карамзин, тем не менее, на страницах своей «Истории» ни разу не поступился против чести и совести. Недаром Александр Тургенев писал, что «одному Карамзину дано жить жизнью души, ума и сердца. Мы все поем вполголоса и живем не полною жизнью; оттого и не можем быть вполне довольны собою».
Николая Михайловича Карамзина называют поэтом мысли. Вадим Перельмутер произнес на своей лекции пушкинскую фразу: «История принадлежит поэту» — и два ее опровержения. Карамзин считал, что царю, а декабрист Никита Муравьев не сомневался, что «история принадлежит народу». Лектор и ведущая встречи, замдиректора Музея А.С. Пушкина по научной части академик Наталья Михайлова говорила о том, что сейчас карамзинское время. Уповать возможно только на просвещение. И на вопрос, кому принадлежит история, можно ответить, вновь и вновь обращаясь к «Истории государства Российского». Потому как, по словам самого Карамзина, «мудрость человеческая имеет нужду в опытах, а жизнь кратковременна. Должно знать, как искони мятежные страсти волновали гражданское общество и какими способами благотворная власть ума обуздывала их бурное стремление, чтобы учредить порядок, согласить выгоды людей и даровать им возможное на земле счастие».
Что нам к этому добавить?
