Труд: СКОЛЬКО СТОИТ ЗДОРОВЬЕ РЕБЕНКА

Главная Жизнь 01:01 28 Июня 2003 132

СКОЛЬКО СТОИТ ЗДОРОВЬЕ РЕБЕНКА

Каждый год пять тысяч детей в России заболевают раком. Можно ли их спасти? Об этом наш разговор с руководителем Института детской онкологии академиком РАМН Львом ДУРНОВЫМ.

Сухая Светлана

Напечатать

- Лев Абрамович, сорок лет назад на базе Морозовской больницы было организовано первое в России онкологическое отделение для детей, и вы стали его заведующим. Вся история детской онкологии, можно сказать, происходила на ваших глазах. Вы можете ответить, каков главный итог этих 40 лет?
- Попробую. В 1962 году один из моих учителей сказал: "Есть такая опухоль - нефробластома почки. Она довольно часто встречается у детей, выживает не более пяти из ста заболевших. Если ты изменишь этот показатель, если будет выживать хотя бы десять из ста - считай, что не зря прожил жизнь. Возьмись за это". И я взялся. Удалось организовать отделение детской онкологии. Постепенно мы научились вылечивать 30 - 40 процентов детей. А сегодня выздоравливает около 90 детишек из 100 с таким диагнозом. При ретинобластоме раньше приходилось удалять глаз, сейчас спасаем его. Я смотрю больного, у которого саркома, и знаю: раньше нам пришлось бы ампутировать ногу, а сейчас сможем вылечить опухоль, раньше выживало семь процентов таких пациентов, а сегодня - 70 - 75 . Это и есть путь детской онкологии и путь врача-онколога. Казалось бы, сухие цифры статистики, но они - главная радость моей долгой жизни. За ними - глаза и голоса детей...
- Насколько я знаю, статистика в детской онкологии менее мрачная, чем те же показатели во "взрослой". Отчего?
- Точного ответа не знает никто. Вероятно, детский организм обладает некими резервными возможностями для борьбы с недугом. Есть еще страшная болезнь - белокровие, одна из форм лейкоза. Когда я был студентом, ни один ребенок с таким диагнозом не выживал. Сейчас 80 процентов детей выздоравливает. Я этой проблемой не занимался, моих заслуг тут нет, но это тоже огромная победа детской онкологии. Когда мы начинали работать, даже один-единственный больной, который начинал выздоравливать, - это было событие! Хотелось жить и работать. А потом дети снова умирали один за другим, и я много раз в отчаянии был готов бросить свое дело - и все-таки не бросал...
- Вы помните тех, кого не удалось спасти?
- Очень многих помню поименно. Фотография одной из первых моих "раковых" пациенток - девочки Тани до сих пор стоит на письменном столе. В день ее смерти я хотел навсегда отказаться от работы в онкологии. Тяжелых моментов много. Иногда спрашиваешь ребенка: "Как себя чувствуешь?" Он улыбается: "Хорошо доктор, скоро совсем поправлюсь!" А ты уже знаешь, что у него в легких сплошные метастазы, что ему не выжить... Не менее тяжело общаться с родственниками погибшего ребенка. Это не только мамы и папы, но и бабушки, дедушки, тети... Психологи знают: сначала родители винят во всем самих себя, потом - плохую жизнь. А затем почти всегда начинают обвинять врачей. Это вполне понятно, но невыносимо тяжело.
- Ребенок умирает. А вам надо продолжать работать. Как можно переживать это раз за разом, долгие годы? Как вы пытаетесь "отодвинуть" воспоминания об умерших детях?
- Забыть их нельзя. Был совсем страшный случай: бабушка умершей девочки не один год писала мне письма от имени внучки - якобы с того света. Считала меня убийцей и выбрала такую месть. Это было мучительно несправедливо. Потом сотрудники стали перехватывать и прятать эти письма - жалели меня. А другие родители, наоборот, приходят и благодарят, даже если не удалось спасти ребенка. Но они понимают, что я сделал все возможное. Помню, пришел папа умершего мальчика: "Доктор, хочу вместе с вами помянуть сына". Нельзя было ему отказать, выпили по рюмке, помянули...
- В своей книжке вы написали про самые темные минуты: "На душе тигры скребут..."
- Это так и есть. Но, знаете, сейчас все изменилось, я больше вспоминаю тех пациентов, кто живет, их уже очень много. Приходят бывшие больные, ставшие взрослыми. Хотят узнать, могут ли они иметь детей. У нас есть специальный медико-генетический кабинет, обследуем их, определяем, есть ли риск. К счастью, рак - не наследственная болезнь.
- Известно, что на всю детскую онкологию в России выделено на год 57 миллионов рублей. На что хватает этих денег? Уже несколько месяцев длится акция благотворительной организации СБОР под названием "Миллиард мелочью". Цель - собрать средства на нужды детской онкологии. Куда пойдут эти деньги, если их удастся собрать?
- Наши дети ослаблены и болезнью, и самим тяжелым процессом лечения. Им нужна длительная реабилитация, усиленное питание. Я не раз бывал в отделениях детской онкологии в США. Там всюду стоят вазы с фруктами, соки. Мы можем только мечтать о подобном.
- У вас лечатся в основном москвичи?
- Нет, что вы. Московских больных - около 30 процентов. К нам поступают дети со всей страны. Они приезжают вместе с родителями и этим несчастным мамам и папам надо где-то жить. Мы никак не можем построить для них пансионат, они кое-как устраиваются в палатах вместе с детьми. Еще деньги нужны, например, на сложные внутренние протезы при раке кости. Один такой протез стоит пять тысяч долларов, родителям приходится самим искать эти деньги. А пересадка костного мозга - это тридцать тысяч долларов. В нашем институте около 150 коек, и только нам нужно в год минимум 50 миллионов рублей. А ведь есть еще и отделения детской онкологии в регионах.
- К сожалению, существует печальная статистика: 70 - 75 процентов маленьких больных с диагнозом "рак" попадают к специалистам на третьей-четвертой стадии болезни, когда шансов на излечение становится гораздо меньше. Как можно добиться более раннего выявления опухоли?
- Путь один: обучение детских врачей. Ведь молодые врачи, оканчивая институт, почти ничего не знают об онкологии. И до сих пор задают нам вопрос: "Неужели дети действительно выздоравливают от рака?" Детский доктор может за много лет практики ни разу не увидеть больного раком - слава Богу, это редкие болезни. Но в этом таится и опасность: далеко не каждый умеет распознать болезнь. Отсюда - запущенные опухоли и гибель детей. В 10 процентах случаев мы меняем диагноз, поставленный в регионе. Бывает, что дети страдают от передозировки лекарств. Эти ошибки - результат недостатка знаний по детской онкологии. И опять все упирается в деньги: мы могли бы приглашать врачей из регионов, учить их у себя на кафедре детской онкологии. Но сейчас даже просто приехать в Москву - неразрешимая для многих проблема.
- Что еще стоит в ряду первоочередных задач, ждущих решения?
- Существует вот какая тяжелейшая проблема. Да, я настаиваю на том, что успехи детской онкологии велики. Но рак тем не менее остается смертельной болезнью. У нас есть замечательный доктор Евгения Ивановна Моисеенко. Она и ее сестры ездят домой к больным, которым уже нельзя помочь. Но мучительное угасание ребенка может длиться и месяц, и дольше. Это страшное испытание для всех, кто рядом. У нас нет детских хосписов, которые могли бы облегчить страдания и самих умирающих, и их близких. На это тоже нет денег. А еще нет средств на борьбу с безграмотностью людей. Как больно видеть ребенка с запущенной опухолью, которого месяцами водили по "целителям"...
- Лев Абрамович, я плохо представляю себе, как это происходит: мама слышит страшный диагноз - и сразу начинает искать знахаря?
- Бывает и так. Почему? Это понятно: знахарь обещает излечение. А я не могу врать. Меня спрашивают: "Доктор, будет мой сын жить?" И я отвечаю: "Мы сделаем все возможное". Я не могу сказать иначе. А "целитель" почти всегда отвечает без колебаний: "Я вылечу вашего ребенка". И мама верит ему, а спустя месяцы приходит к нам. Шансы на успех есть, но их гораздо меньше. Например, при опухоли почки на первой-второй стадии болезни мы вылечиваем 95 процентов детей, а на стадии метастазов - 50 процентов. Поэтому нам нужны деньги на выступления по телевидению - даром меня туда никто не пустит, как это ни больно говорить. Мы верим, что благотворительность способна помочь решить многие проблемы - так происходит во всем мире. Прекрасно помню клинику детской онкологии в Лос-Анджелесе. На здании - десятки именных табличек в честь тех, кто жертвовал деньги на лечение детей. Потом мне сказали, что лишь 20 процентов нужных средств поступает из бюджета, остальное - благотворительность. Да, люди у нас живут гораздо хуже, но многие способны пожертвовать 10 - 20 рублей на помощь больным детям. Надо только, чтобы они точно знали: эти деньги пойдут по назначению. Поэтому важнейшее условие успеха акции "Миллиард мелочью" - максимальная гласность. Должна быть четкая информация: сколько денег собрано, на что они потрачены. К сожалению, в России существует извечная практика самого бесстыдного воровства. Но, к счастью, вековые традиции истинного милосердия и настоящей благотворительности у нас тоже есть.
{Bull}"Если были свободны от операций, а это было редко, шли во двор больницы, ходили под окнами операционной и мечтали, мечтали... Как создадут специальное отделение для грудных детей (тогда таких не было), где будут проходить сложнейшие операции, которые и не снились хирургам. Будут лечить неизлечимых больных и спасать их. Было так здорово мечтать, а главное, верить, что так и будет. Оглядываясь назад, с вершины прожитых лет, он удивлялся: многое, о чем мечтали, у них получилось". (Лев Дурнов. "Жизнь врача").

Жизнь 00:01 / 14 Августа 2026 31853

Рожайте, если приспичило

В ходе очередной «реформы» петербургская медицина погрузилась в хаос

Ирина Смирнова

Труд

Примерно так ответили медики жительнице Санкт-Петербурга, которую не смогли довезти до роддома. Скорая с роженицей застряла в пробке в центре города на Неве, и тогда без пяти минут маме предложили дойти до роддома...