В гостях у «Труда» — певец, актер, режиссер, народный артист России Олег Погудин. У него редкий дар: передать в песне целую эпоху, ее боль, красоту и глубину. Для зрителей его концерты и спектакли — событие, оставляющее след в душе. Он создатель и руководитель Театра романса Олега Погудина (ТРОП). А начинал он свою певческую карьеру солистом Детского хора Ленинградского радио и телевидения.
— Олег Евгеньевич, вас называют серебряным голосом России, знатоком и популяризатором отечественного романса. Почему этот жанр, зародившийся два века назад, до сих пор находит отклик в сердцах современных, «цифровизированных» слушателей?
— Во-первых, не вижу прямой связи между возрастом жанра или произведения и его востребованностью. Посмотрите сами: самый обсуждаемый спектакль нынешнего сезона — «Гамлет», самый обсуждаемый фильм — «Одиссея». Существуют вечные, базовые ценности: любовь, чувство долга, стойкость, мужество...
Во-вторых, я не очень понимаю, чем прогресс может помешать развитию искусства. Ведь популярность романса в том числе связана и с техническими достижениями. На развитие жанра очень сильно повлияли рост городов, появление грамзаписи, радио, потом звукового кино. К примеру, великий романс «Гори, гори, моя звезда» обрел в ХХ веке новую жизнь не только благодаря аранжировке певца Владимира Сабинина, добровольца действующей армии, но и развитию грамзаписи. После того как в 1915 году свет увидела пластинка с записью Сабинина, их по всей стране были проданы сотни тысяч, и романс запела вся Россия, и он стал поистине народным. А становление кинематографа в России во многом было связано с экранизацией романсов «Ямщик, не гони лошадей», «У камина», «Пара гнедых».
В ХIХ веке появились исторический роман, мелодрама, программная симфония и тот же русский романс. И все эти жанры и виды искусства до сих пор неплохо себя чувствуют. Так что, как мне кажется, дело не в цифровизации и не в моде, а в самой природе романса. Он говорит о главном — о любви, разлуке, надежде, о том, что не меняется от эпохи к эпохе. В старину люди так же волновались, так же ждали писем, так же боялись потерять близких, как и сегодня. Романс умеет эти чувства бережно сохранить и передать. И когда слушатель узнает в строках и интонациях себя, жанр становится не старинным, а очень даже живым, сегодняшним. И цифровая среда здесь скорее помогает: дает доступ к хорошей записи, к редкому произведению, к трансляции концерта из другого города. Но трогает по-прежнему не формат, а правда чувства.
— Романс требует огромной эмоциональной отдачи. Случалось ли так, что какая-то песня не пускала вас к себе годами, потому что для нее требовался другой жизненный опыт?
— Опыт — дело хорошее, но есть еще эмпатия, художественное видение, наконец, профессионализм. Чтобы играть Гамлета, необязательно переживать подобную семейную драму. У Моэма в «Театре» Джулия Ламберт стала играть хуже, когда вынесла на сцену личные переживания: Так что художественное делание гораздо сложнее, чем перенос личного опыта на сцену или на экран.
— В последние годы вы активно ставите спектакли. Что подтолкнуло вас выйти за рамки классического сольного концерта и прийти к режиссуре?
— Меня всегда волновали судьбы артистов в переломную эпоху — Вертинского, Лещенко, других художников, которые пронесли культуру сквозь бури эпохи и личные испытания. Об этих людях хочется говорить не как на лекции, а в форме художественного рассказа. Спектакль дает возможность соединить музыку, поэзию, актерскую игру и показать целую эпоху как живой мир, где все взаимосвязано. И еще важно: хочется, чтобы молодые артисты овладели навыком работы в этой традиции. Так и родилась потребность ставить спектакли, собирать команду, выстраивать драматургию, и появился ТРОП — Театр романса Олега Погудина.
Сейчас в репертуаре Театра Камбуровой четыре моих спектакля, скоро выйдет пятый. В репертуаре Театра на Садовой в Петербурге — два. 27 октября мы играем наш спектакль «Серебряный век» на сцене Театра имени Комиссаржевской в Петербурге. Но надо сказать, что ставить спектакли, если на это нет запроса, невозможно. В этом смысле судьба режиссера или дирижера отличается от судьбы писателя. Тот может в одиночестве и очень долго писать роман о Понтии Пилате. А режиссер не может успокаивать себя тем, что его спектаклям настанет свой черед. И то, что я активно ставлю спектакли, говорит о том, что на это есть запрос. Это обстоятельство и подталкивает к работе на сцене.
— В ваших постановках участвуют молодые артисты. По какому принципу вы отбираете людей в свою команду и трудно ли современной молодежи прочувствовать эстетику, например, Серебряного века?
— Мне важно увидеть в человеке искренний интерес к той эпохе, когда его трогает строфа, когда он чувствует интонацию, когда ему хочется бережно донести эту красоту и драматургию до зрителя. К тому же мы сейчас знаем о Серебряном веке гораздо больше, чем 40 лет назад, когда многие источники были недоступны. Так что молодым в чем-то даже легче почувствовать эту эстетику. Третий сезон в Театре Елены Камбуровой с успехом идет спектакль «Вертинский. Возвращение» в моей постановке. Исполнитель главной роли молодой артист Данил Можаев и пианист Андрей Булатов, на мой взгляд, эстетику Серебряного века и ар-деко прочувствовали полностью, и это одна из причин ошеломляющего успеха спектакля у публики.
— Вы производите впечатление человека, глубоко укорененного в классической культуре. Не чувствуете ли себя занесенным какими-то ветрами из другого века в нашу сегодняшнюю реальность?
— Не вижу ничего, что могло бы помешать мне жить в сегодняшней реальности. Разве образование, опыт и культурные навыки кому-то мешали? Может, только в Арканаре из повести Стругацких. Я — образованный и, хочется верить, начитанный человек ХХI века. Пользуюсь гаджетами, хожу на выборы, летаю на самолете. И я не уверен, что хотел бы жить при крепостном праве, отсутствии прививок и антибиотиков или в период Гражданской войны. Если же мы говорим о культурных предпочтениях, то и тут я не считаю себя человеком из другого века — скорее я тот, кто строит мосты между эпохами. Классика для меня, повторю, — это не про прошлое, а про то, что остается важным всегда. И если зритель или слушатель замирает над пушкинской строкой, вслушивается в романсы Зубова или Юрьева, значит, этот язык понятен и нужен. Да и в целом классика — это не какие-то старые вещи, а культурный феномен, который связывает прошлое с настоящим, служит фундаментом для развития искусства и помогает нам лучше понимать себя и мир вокруг.
— Вы часто говорите о важности сохранения культурной памяти. Что, по-вашему, каждый из нас может сделать сегодня, чтобы не потерять эту связь времен?
— Больше читать.
— Ваша публика отличается своей преданностью и интеллигентностью. Изменился ли ваш зритель за те тридцать с лишним лет, что вы выступаете на сцене?
— Меняется эпоха, меняется и зритель. И хотя моя публика заметно помолодела, но, по сути, моему зрителю все так же необходимы честные и красивые художественные высказывания.
— Если бы у вас была возможность задать один вопрос кому-то из знаковых фигур прошлого, например, Александру Вертинскому или Булату Окуджаве, о чем бы вы спросили?
— Мне хотелось бы спросить у этих великих людей про ощущение миссии: как они понимали, что им доверено нести слово и мелодию дальше. Спросил бы Вертинского о том, как он сохранял достоинство и художественную меру в моменты, когда все вокруг рушилось. Его искусство не было криком отчаяния и не было бегством — в нем была правда и стиль, и мне хотелось бы понять, на что он опирался. А у Булата Шалвовича я спросил бы, как ему удавалось оставаться честным с собой и с читателем и зрителем, доказав, что искусство держится не на эффектах, а на правде.
