Странным человеком, по нынешним меркам, был Чехов: своему все возраставшему, как сейчас бы выразились, писательскому рейтингу совсем не радовался: "Становлюсь модным, как Нана (героиня нашумевшего романа Эмиля Золя. - А.Т.), - жалуется Антон Павлович.
И вместо того чтобы упрочиться на Олимпе, чуть ли не как гоголевский Подколесин "выпрыгивает в окно" - то бишь отправляется в долгую, трудную и по тем временам отнюдь не безопасную поездку - через всю Сибирь на каторжный Сахалин.
Дивятся родные и знакомые, журналисты натужно острят над чеховской "блажью" и не без намека: поехал за вдохновением... Исписался?
Споры о мотивах предпринятого путешествия не умолкли и поныне. Чехов не был бы Чеховым, если бы словоохотливо откровенничал на этот счет. Какими только дымовыми завесами не окутывал он свой замысел! Острил, будто "бежит" на Сахалин от "будущей супруги"... малолетней Сашеньки Киселевой, дочери владельцев любимого Бабкина. Уверял, что едет "не ради одних только арестантов, а так, вообще... Хочется вычеркнуть из жизни год или полтора". (Зато в другом письме кивал на свою "лень" и утверждал, что намерен "себя дрессировать"!) Жаловался, что из-за своей "блажи" вынужден теперь читать "всякую чепуху", и с напускным фанфаронством обещал своему издателю Суворину: "В своей сахалинской работе я явлю себя таким ученым сукиным сыном, что Вы только руками разведете. Я уже много украл из чужих книг мыслей и знаний, которые выдам за свои. В наш практический век иначе нельзя" (а свои наброски обозвал "сплошным мошенничеством"!).
А речь-то шла о поистине "анафемской" работе, поскольку многие статьи, как Чехов жестоко диагностировал, "писались или людьми, никогда не бывшими на Сахалине и ничего не смыслившими в деле, или же людьми заинтересованными, которые на сахалинском вопросе и капитал нажили, и невинность соблюли".
И все эти авгиевы конюшни тщательно расчищает (досадливо жалуясь, что у него от этой работы в мозгу тараканы завелись) человек, у которого якобы "нет планов ни гумбольдтовских, ни даже кеннановских"?!
Упоминание о великом ученом, исследователе Сибири Гумбольдте - это еще род дымовой завесы, а вот Джордж Кеннан - дело другое. Этот американец сначала простодушно верил в справедливость царского правосудия, но после странствий по Сибири, посещений тюрем, встреч со ссыльными горько разуверился в нем и написал очень объективную книгу "Сибирь и ссылка", где выложил правду об увиденном.
Книга Кеннана оказала влияние на будущий роман Л.Толстого "Воскресение", а Чехов читал ее накануне путешествия, и прочитанное могло только укрепить его в своих намерениях, о которых он порой писал со страстной откровенностью: "Сахалин - это место невыносимых страданий, на какие только бывает способен человек вольный и невольный... Из книг, которые я прочел и читаю, видно, что мы сгноили в тюрьмах миллионы людей..."
Вот как уже всерьез заговорил "холоднокровный", как поторопились объявить его тогдашние критики, Чехов, в действительности поразительно похожий на героя своего рассказа "Припадок" (хотя и утверждал, что писал его с недавно погибшего писателя Всеволода Гаршина): "Увидев слезы, он плачет, около больного он сам становится больным и стонет; если видит насилие, то ему кажется, что насилие совершается и над ним, он трусит, как мальчик, и, струсив, бежит на помощь".
Забавно, что исследователи нередко опасливо обрывают эту цитату перед словами "он трусит", - видимо, смущаемые упоминанием о таком не героическом свойстве. Но ведь перед нами - "трусость" удивительная, повелительная, взывающая к поступку - помочь, спасти, вызволить!
Чехов недолюбливал слово "идеал", находя в нем что-то "мармеладное", и вообще чурался громких слов. Но сами-то идеалы у него были высочайшие, и его порыв на Сахалин был продиктован самой совестливой памятью о тех "падших", о "милости" к которым взывал еще Пушкин, а позже Некрасов: "От ликующих, праздноболтающих... уведи меня в стан погибающих..."
Скажи кто-нибудь Чехову, что для человека, в чьей груди тлел смертельный недуг, - это героический поступок, он бы только досадливо отмахнулся. Но ведь он действительно совершил подвиг, не только добравшись до каторжного острова, но проведя там несколько месяцев и даже осуществив перепись местного населения.
В отличие от американского гостя, Антону Павловичу не удалось увидеть политических ссыльных, но всего "остального" хватило с лихвой. "Душа у меня кипит", - писал он, возвращаясь с каторжного острова. И даже сквозь выдержанную им манеру беспристрастного отчета об увиденном прорывается кипение этой душевной лавы: "В Корсаковке есть школа и часовня. Был и больничный околоток, где вместе помещались 14 сифилитиков и 3 сумасшедших; один из них заразился сифилисом. Говорят также, что сифилитики приготовляли для хирургического отделения морской канат и корпию... Но я не успел побывать в этом средневековом учреждении... Если бы здесь сумасшедших сжигали на кострах по распоряжению тюремных врачей, то и это не было удивительно..."
Как и о своем путешествии, так и о рожденной им книге "Остров Сахалин" Чехов говорил сдержанно и без малейшей патетики: "...я рад, что в моем беллетристическом гардеробе будет висеть и сей жесткий арестантский халат".
Между тем книга эта заняла почетнейшее место в ряду таких трагических памятников отечественной культуры, как "Записки из Мертвого дома" Достоевского и солженицынский "Архипелаг ГУЛАГ". И самые жесткие, самые горькие строки и картины, увы, далеко не всегда нами перечитываемые с должной пристальностью и вниманием, вдруг потрясают новым, открывающимся в них смыслом: "Отлив начинался. Пахло дождем. Пасмурное небо, море, на котором не видать ни одного паруса, и крутой глинистый берег были суровы; глухо и печально шумели волны. С высокого берега смотрели вниз чахлые, больные деревья; здесь на открытом месте каждое из них в одиночку ведет жестокую борьбу с морозами и холодными ветрами, и каждому приходится осенью и зимой, в длинные страшные ночи качаться неутомимо из стороны в сторону, гнуться до земли, жалобно скрипеть, - и никто не слышит этих жалоб".
Это написано замечательно не только потому, что Чехов был великим пейзажистом. В этом волшебном взмыве авторского лиризма чувствуется тайная, скорбная, страстная, бунтующая мысль об изломанных, мятущихся, отчаянно борющихся за свою жизнь человеческих судьбах - и разве только на каторжном острове?!
Впоследствии Федор Шаляпин скажет, что никто как русский человек так не нуждается в любви, сочувствии, поддержке. Именно это мы ищем и находим в чеховских книгах.
15:58
ВИНК знает цену бензина
09:26
Друг северного человека
