Завтра в Казахстане отмечают День президента — в память о первых всенародных выборах главы республики, случившихся 26 лет назад. Хотя на свой пост, который он занимает и сегодня, Нурсултан Назарбаев заступил еще в апреле 1990-го. А в общем, от какой даты ни оттолкнись, Нурсултан Абишевич остается последним из могикан на постсоветском политическом пространстве — действующим главой государства, вступившим на пост еще в эпоху СССР. И при этом меньше всего он напоминает памятник себе: по-прежнему авторитетен, деятелен, не зашорен во взглядах и решениях. Вспоминая сегодня встречи и разговоры с лидером Казахстана, лучше понимаешь, какую все-таки важную роль играет личность в истории. Если, конечно, личность имеется.
Встреча первая: апрель 1991-го. Алма-Ата. Мы с коллегой, собкором «Комсомольской правды» в республике Женей Доцук, пришли в кабинет, обставленный еще по прежней партийной моде: дубовые панели, Ленин на стене, красные дорожки. Но сам дух, царящий в коридорах власти, уже не тот. СССР в раздрае. Экономика рушится на глазах: дефицит всего и вся, очереди, неразбериха, крах производственных связей. КПСС в глухой защите, вяло оправдывается за прошлое и настоящее, но каждый день пропускает яростные удары критиков, низвергающих сами основы советского бытия.
В республиках смутное томление, которое позже назовут парадом суверенитетов. А на южных границах уже стрельба вовсю, на западных — с металлическим акцентом отвечают нет на предложения Москвы жить по-новому, но вместе. Кажется, сама земля уходит из-под ног, и гул тектонического сдвига все отчетливее.
Что было бы, стань Назарбаев советским премьером
Но именно тогда, в кабинете Назарбаева, я впервые за вздыбленное перестройкой время ощутил под ногами что-то похожее на твердь. Нет, успокоительными пилюлями он нас не пичкал и чудес не обещал ни завтра, ни послезавтра. Напротив, коротко и четко, как нечто внутренне сформулированное, перечислял острейшие проблемы, вставшие во весь рост. Но при этом ни пафоса, ни вошедших в тогдашнюю моду дерзостей в адрес Москвы и Горбачева — зато за каждой фразой чувствуется стремление перевести всю эту преобразовательную горячку, охватившую страну, в созидательное русло.
Сам тон разговора, без восточных цветистостей, откровенность, с какой Назарбаев касался весьма деликатных материй вроде отношений республики с Центром или клинча, в котором сцепились к тому времени Ельцин с Горбачевым, так выламывались из жанра общепринятой беседы для «центральной печати», что я, грешным делом, подумал: при визировании интервью половину из всего здесь сказанного собеседник выбросит, а на оставшийся текст наведет лоск. Но Нурсултан Абишевич, будто угадав, сказал просто: «Проверять готовое интервью я не буду, все, что на диктофоне, в вашем распоряжении. Надеюсь, лишнего вы мне не припишите. Мы ведь земляки...»
Да, мы действительно оказались земляками. Я родом из-под Караганды, а его рабочая биография и политическая карьера начинались здесь же, на Карагандинском металлургическом комбинате.
А назавтра рано утром в номере гостиницы, где я по горячим следам расшифровывал запись с диктофона, раздался звонок президента: «Привет, земляк! Грех в Пасху работать, сегодня же у православных праздник. Я в церковь собрался, там прихожане после службы расходятся, хочу поздравить. Присоединяйся, вместе съездим...»
Интервью с президентом Казахстана, которое я привез в Москву, в редакции произвело такое впечатление, что под него отдали целую газетную полосу — небывалая по тем временам щедрость. Вроде бы никаких сенсаций и скандалов, но то, о чем говорил Назарбаев, было очень важно для всех. В самом заголовке отразилась суть противоречий, витавших тогда в воздухе: «Один из некоторых, кто прельстился западными идеями».
«Некоторый» — это, конечно же, Назарбаев. В интервью он поведал, как был удостоен такого титула из уст Горбачева. Накануне Нурсултан рассказывал генсеку о том, что для консультаций он приглашает в республику известных западных экономистов. И что, идя к рынку, надо отбросить прежние подпорки, отделить экономику от идеологии. И генсек вроде бы довольно кивал головой, а потом в своем докладе вдруг припечатал (не называя, правда, по имени): «Тут некоторые прельщаются западными идеями...»
Наверное, многое в той назарбаевской программе действий из сегодняшнего дня выглядит наивн-о. Но попробуйте взглянуть на нее оттуда, из апреля 1991-го. Цитирую: «Вместе с такой сильной мерой, как радикальное повышение цен, должны незамедлительно последовать стабилизационные программы. Во-первых, широчайшая приватизация. Второе: создание благоприятных условий инвесторам... Вместо этого огромная страна живет импровизациями. Чем дольше мы будем тянуть, ориентируясь на медленный переход, тем с большими издержками выйде-м из этого боя. Надо быстро и смело идти в рыночную экономику. Народ поймет, надо только объяснить ему ясно, ради каких целей принимаются столь жесткие меры...»
И ведь Назарбаев это не только говорил — делал. В Казахстане одними из первых в стране приняли законы о предпринимательстве, о свободных экономических зонах, об охране прав инвесторов и прочие важнейшие решения. Там сразу же взялись растить и пестовать предпринимательский класс.
Подобной определенности во взглядах и жесткости в проведении новых идей в жизнь в ту пору трагически не хватало Москве. Инстинкт самосохранения подсказывал президенту СССР решение: забрать в Москву и поставить во главе Кабинета министров Нурсултана Назарбаева. Люди, не понаслышке знавшие, что варилось в те времена на кремлевской кухне, подтверждают: да, Горбачев звал Назарбаева к себе в дуэт. Правда, с опаской и оговорками, что в принципе объяснимо: чем слабее руководитель, тем больше сторонится людей сильных, самостоятельных.
Об этом, кстати, я тогда напрямую спросил Нурсултана Абишевича. А тот не стал скрывать, что получал лестные предложения из Москвы. Но... «Я от них отказался. Казахстан есть Казахстан, это ведь огромная земля, и мне выпала возможность сделать что-то для людей, которые мне доверяют. Других мотивов для отказа у меня не было» — вот дословный ответ Назарбаева весной 1991-го.
Как все обернулось бы, доберись он до штурвала экономических преобразований? Был ли здесь шанс для СССР? В истории сослагательное наклонение не имеет практического смысла. Но мне почему-то кажется, что многое могло бы пойти совсем по другому сценарию. Без танков на московских улицах в августе и без посиделок трех деятелей в Беловежской Пуще в декабре 1991-го, на исходе последнего в жизни СССР года.
Переход к другому берегу
...Середина 90-х. Одна из встреч в казахском посольстве на Чистых прудах (тогда Назарбаев при наездах в Москву частенько в свой график включал посиделки с руководителями российских СМИ). Президент рассказывал об экономических реформах в республике, о непопулярных законах, режущих по живому. А мы — о своем, российском бытии, тоже пасмурном, тревожном. На таких встречах обходилось без официоза, дистанция сокращалась, и споры возникали, и до обид дело доходило. Вот и в этот раз...
Я только вернулся из родной Придолинки, объехал карагандинскую округу, шахтерские городки и поселки. Слушаю про реформы в Казахстане — а перед глазами обветшалые улицы, дома с зияющими глазницами окон, люди во дворах пятиэтажек на кострах обед готовят. И это тот самый Шахтинск, который я помню теплым, уютным, щеголеватым! С тополями, нарядными детсадами и школами, универмагами и Домом культуры... Но шахты теперь частью закрыты, частью обретают новых хозяев откуда-то из Юго-Восточной Азии. Зарплат нет, деревья, с такими трудами выращенные в степи, рубятся на дрова, пятиэтажки стоят с размороженными батареями...
Выпалил все это Назарбаеву — и вижу, как он потемнел лицом, как больно ему слышать со стороны про то, что ему и без меня известно, камнем лежит на сердце. Я бы и сам на месте президента предложил автору подобных вопросов чуть отъехать от Москвы и тоже сравнить прошлое с настоящим. Но Назарбаев сдержался, только голос стал глуше: «Я знаю, как больно дается людям переход к другому берегу. Особенно тяжело там, где стояли гигантские, градообразующие промышленные комплексы. И, поверьте, все делаю, чтобы народу было легче это пережить. Но поймите: той экономики, где уголь гарантированно уходил по десяткам адресов в Советском Союзе, где его дожидались домны, а у домен — металлурги, а дальше — сотни предприятий, больше нет. И той страны нет, все производственные цепочки приходится заново выстраивать. Но это надо пережить, переболеть, а не пытаться консервировать доставшуюся в наследство советскую систему. И запомните: мы еще увидим, как жизнь повернется к лучшему».
Думать по-крупному
С назарбаевской убежденностью его собеседники не раз сталкивались и, уверен, сталкиваются. Вообще-то государственный деятель обязан быть убедительным, а еще лучше — внутренне убежденным. Особенно в пору, когда телега истории соскальзывает со столбовых дорог куда-то в болотистую местность. Но убежденность Назарбаева не номер для эстрады. Она и не из тех, что строится лишь по принципу субординации: я начальник — ты дурак.
Он не из тех импульсивных политиков, кто под настроение, свое или масс, выпаливает лозунг, назавтра другой, послезавтра третий — и топит в словах все, что вчера еще выглядело свежо и здраво. Собственно, так оно и случилось с перестройкой, когда перемены, в которых нуждалась огромная страна, увязли в словесном блуде. У Назарбаева иной подход. Он мысль вынашивает, взвешивает, обсуждает с интеллектуалами и специалистами. Но когда выработает позицию, будьте уверены: не свернет, не будет метаться.
Ректор МГИМО Анатолий Торкунов рассказывал, как в 1993-м он приехал в Алма-Ату для участия в круглом столе экспертов. Дебаты прошли, Торкунов собирался возвращаться в Москву, когда ему позвонили из секретариата президента: Нурсултан Абишевич с интересом прочитал стенограмму вашего выступления, хотел бы побеседовать... Оказалось, Назарбаева зацепила тема евразийства. О том и пошел разговор с московским гостем — на три часа. Торкунов, по его словам, был поражен, как глубоко вник Назарбаев в проблематику евразийства, сколько всего прочитал и обдумал. А ведь эти геополитические и даже философские вопросы, казалось бы, страшно далеки от острейших насущных проблем, стоявших в ту пору перед республикой. Но Назарбаев цитировал труды русских философов и мыслителей, от князя Трубецкого до Зиновьева, приводил на память множество цифр, ссылался на примеры содружеств государств, возникших в новых исторических реалиях. Чувствовалось, что интерес не спонтанный, а глубокий и искренний.
А вскоре, в марте 1994-го, президент Казахстана в стенах МГУ публично представил идею евразийства как предложение нового курса для экс-советских республик. Идею обосновал с позиций истории, геополитики, экономики. Кремль в ту пору изо всех сил старался понравиться Западу, повадился, по меткому выражению генерала Лебедя, «как козлы, ходить за морковкой». Во многих московских кабинетах сидели советники из США, и, конечно же, идеи о серьезных подвижках в мироустройстве их не вдохновляли. В российском МИДе прошла установка «не зацикливаться на назарбаевских предложениях» — по сути, их предлагалось игнорировать...
Но сегодня, два десятилетия спустя, нетрудно убедиться, насколько своевременной и уместной была та инициатива Назарбаева. Системный кризис, поразивший мировую экономику на рубеже ХХI века, стал катализатором идей, способных открыть дорогу к построению новой модели взаимоотношений в мире. Среди деятелей, пытающихся понять современный мир и сделать его лучше, видное место занял лидер Казахстана. И Таможенный союз, и ШОС, и наш нынешний сдвиг экономического партнерства в сторону Востока — все это оттуда, перекликается с назарбаевскими мыслями.
История с переносом столицы Казахстана — еще один яркий пример того, как внутренняя убежденность лидера может творить чудеса. Это сейчас, когда Астана расцвела, обрела столичный лоск, получила широкое международное признание, может показаться, что по-иному и быть не могло. Но если вспомнить, сколько едких, недоверчивых, колючих комментариев вызвала с самого начала идея перенести центр государственного управления страной из уютной и обжитой Алма-Аты в ничем не примечательный город в целинной степи... И ведь сделали!
Был месяц май
Май, Москва, 70-й День Победы. Гостевая трибуна на Красной площади. Только что в небе растаял след от скользнувших над куполом Василия Блаженного самолетов, завершающих парад. Все как всегда 9 мая:
Отзвенели литавры, но люди не расходятся. Вдоль трибуны у Кремлевской стены группа глав государств, присутствовавших на торжестве, с Владимиром Путиным направляется к Неизвестному Солдату в Александровском саду. А вот и знакомая фигура: поседевший, но все такой же энергичный президент Казахстана.
Уверен, не только мне, человеку с казахстанскими корнями, но и каждому из россиян очень важен сам факт его присутствия с нами здесь, на Красной площади, в этот день и час. Мы же видим: это не дань протоколу, это для наших стран момент истины.
А могло ли случиться по-другому, выпади Казахстану на эту четверть века другой лидер? Увы: еще как могло бы. Два события совпали во времени в том юбилейном мае. В Киеве ночью группа представителей «новой Украины» в колпаках с прорезями для глаз снесла памятную доску с именем маршала Жукова. Само словосочетание «Великая Отечественная» изъято из мовы как оскорбляющее слух официальному Киеву.
В те же дни в Астане открыли памятник генералу Ивану Панфилову, осенью 1941 года со своей 316-й дивизией, сформированной в Алма-Атинской области, стоявшему насмерть под Москвой на пути немецких танков. Открывал памятник Нурсултан Назарбаев. «Это памятник не только Ивану Васильевичу Панфилову. Это дань уважения всем казахстанцам, принявшим участие в великой битве против фашизма. И тем, кто остался лежать на полях сражений, и тем, кто вернулся и вложил огромный труд в развитие нашего Казахстана...»
Произнесенные далеко не безмятежной весной 2015-го, назарбаевские слова дорогого стоят. Они расставляют точки над i не только в днях пройденных, далеких, но и в дне сегодняшнем, и — хочется надеяться! — в зав-трашнем. А значит, есть надежда, что наши отношения, межгосударственные и человеческие, останутся такими, что не стыдно будет взглянуть в глаза отцам и мамам на старых, выцветших фотографиях.
