22 июня исполнится 85 лет со дня начала Великой Отечественной. Все меньше остается с нами живых свидетелей, запомнивших тот воскресный день, расколовший жизнь нашей страны надвое: до июня 1941-го и после. Евгений Петрович Широков как раз из тех, чье детство война опалила. Мальчишка, он вместе с дедом стоял на пепелище сожженного врагами дома в их родной деревне под Волоколамском, и память об этом осталась в его сердце навсегда: Мы попросили Евгения Широкова, известного журналиста, стоявшего у истоков радио-станции «Юность» и многих популярных телепрограмм, поделиться ощущения-ми и мыслями о событиях 85-летней давности.
— Что я помню из того лета 1941 года? — вспоминал как-то наш общий друг, московский журналист Лев Цесаркин. — Помню, как мама получила письмо, прочитала его и вдруг страшно закричала, упала ничком на кровать, спрятав в подушку распухшее от слез лицо. А я и сестры, ничего еще не понимая, испуганные стояли рядом и тоже плакали. Вот так я в неполные девять лет узнал, что такое похоронка. И так для меня началась война, точнее, другая жизнь, в которой по ночам надо было прятаться в подвале, заклеивать стекла полосками бумаги, а хлеб не покупать, а получать по карточкам.
Многое из памяти с возрастом выветривается, а это — никогда!
— Недавно судьба свела меня с женщиной-блокадницей. Она до сей поры помнит, как ее в четырехлетнем возрасте мать в переполненном грузовике увозила из Ленинграда по льду Ладоги. И девочка на всю жизнь запомнила, как вдруг ушел под лед идущий впереди грузовик, а водитель их машины чудом объехал поглотившую людей полынью. А какое еще воспоминание врезалось в твою память?
— У меня сохранилось рассыпающееся от ветхости письмо, которое я отправил маме 14 октября 1941 года. Она уехала в Москву и ждала нас там. В письме едва различимы слова: «Бомбили нас крепко». Это про то, как наше село Новое утюжили самолеты с черными крестами. И в 30-градусный мороз мы стоя-ли и наблюдали, как горит факелом, с жутким треском, наш построенный дедом дом. Помню даже, что на пепелище остались следы от трех коньков моей сгоревшей таратайки, на которой я катался с ледяных горок.
Из таких вот негероических, обрывочных воспоминаний и рождалось ощущение общности, причастности всех и каждого ко всему, что случилось с нашим народом, что пришлось ему пережить, вынести в те годы. И потом всю свою жизнь это ощущение только крепло и дополнялось новыми свидетельствами. Не могу забыть, как уже много позже, работая в журналистике, я отыскал в груде рулонов пленки с магнитными записями военных лет коробку «Письмо на фронт». Там был слышен голос человека, обращенный к четверым сыновьям, ушедшим на фронт и создавшим семейный танковый экипаж. Редакции тогда удалось найти оставшихся в живых сыновей — правда, не всех. А вел ту передачу Игорь Кириллов. И миллионы людей сопереживали каждому слову.
— Ты ведь вел дружбу и с другими известными дикторами, даже с самим Левитаном?
— О, Юрий Борисович, или, как мы его величали, ЮрБор, — это особая история! К 25-летию Победы мы вместе с Левитаном готовили передачу, посвященную подвигу московского ополчения. И видели бы вы, с какой тщательностью и скрупулезностью прославленный ЮрБор подошел к своему участию в ней. По три-четыре раза переписывал то, что и так было прочитано безупречно. «Нет, Жень, здесь я недотянул: сбиваюсь на информационный стиль, а надо читать поэму. Это ведь о тех, кто остановил фашистов у самых стен Москвы!» Не забыть мне и Ольгу Сергеевну Высоцкую, и Владимира Герцика, и других, помнящих войну не из книжек. А как читала знаменитую «Минуту молчания» Вера Вячеславовна Енютина! Мурашки по коже у всех, кто слушал...
— Тебе ведь довелось работать и с легендарным футбольным комментатором Вадимом Синявским?
— Да, и эти встречи для меня тоже очень памятны. Однажды я обнаружил среди бесценных документальных записей военных лет репортаж Вадима Синявского — и не о футболе, а о нашем первом наступлении под Москвой, о поверженной технике врага. Вел он и репортаж об историческом Параде на Красной площади 7 ноября 1941 года. Синявский и его коллега Николай Стор стали единственными корреспондентами, рассказавшими по радио о подробностях пленения Паулюса в Сталинграде. А в боях за Севастополь Синявский был на переднем крае. Когда он произносил свою коронную вступительную фразу «Говорит осажденный Севастополь», рядом взорвался снаряд. Погибли все, кто был с ним. А израненный Вадим Синявский остался в живых, потеряв при этом глаз. Вот какова цена тех трех слов! И сколько мужества и оптимизма надо иметь, чтобы с наступлением мирных дней вернуться к футбольным репортажам, ведя их с присущим ему искрометным юмором и знанием предмета.
Кстати, вел Вадим Синявский на всю страну и мир репортаж с Парада Победы 24 июня 1945 года. И не было тогда для всех нас, юных и старых, переживших смерти близких, боль и лишения, большей радости, чем слышать эти слова: фашистская Германия повержена, наступил мир. Тогда казалось: мир навсегда...
