Он прожил большую и достойную жизнь. Мог сделать головокружительную карьеру - в смысле сближения с властью. Ведь песня, избранная им как основной жанр творчества, справедливо почиталась мощным средством идеологического воздействия. Ну что стоило после первого серьезного успеха, пришедшего в 27 лет, - песен к кинофильму Леонида Лукова "Большая жизнь" - уйти в официоз, в помпезные марши и гимны... Ведь даже талантливейший Исаак Дунаевский, даже гениальный Шостакович этого не избежали. Но Богословский - этот небольшого роста, на вид отнюдь не сильный человек - оказался чрезвычайно крепким орешком. "Я не написал ни одной славильной песни, - признавался он. - Лирика, романтика - вот это мое".
Ох, как ему досталось за "лирику с романтикой". В компании с тем же Луковым был разгромлен за вторую серию "Большой жизни". Господи, да за чудесную мелодию "В далекий край" - и то грызли: дескать, о наших героических летчиках нельзя в таком лирическом ключе писать. Далеко не с первого захода попала эта песня в картину "Истребители". Пришлось прибегнуть к хитрости и сказать директору студии, что вещь, дескать, переработана с учетом всех его замечаний и в таком переработанном виде одобрена в Москве (фильм снимался в Киеве), хотя на самом деле ни Богословский, ни поэт Евгений Долматовский не изменили в ней ни нотки, ни запятой.
В этом - весь Богословский. Один известный журналист сказал: если вы услышали замечательную шутку или историю с розыгрышем, но не знаете автора, это наверняка либо Бернард Шоу, либо Никита Богословский. Ну с Шоу понятно - в Англии упражнения в юморе - дело привычное и неопасное. Совсем не то в России. Шутки Богословского были, если хотите, оазисом раскованности духа, знаком непризнания мертвящих границ официоза.
Например, Богословский приезжал в клуб и назывался Сигизмундом Кацем - своим коллегой и другом, песни которого с успехом исполнял, - а через полчаса в тот же клуб являлся ничего не подозревающий настоящий Кац, естественно, встречаемый смехом и улюлюканьем. Но случались и розыгрыши вполне идеологически "нагруженные", за которые реально было схлопотать что-нибудь покруче "строгача" на секретариате Союза советских композиторов. Так, для одного популярного, но не в меру честолюбивого драматурга Богословский инсценировал с помощью весьма редкого тогда технического средства - магнитофона радиосообщение о присуждении оному писателю Сталинской премии. Причем наговорить текст согласился сам Юрий Левитан. Можно себе представить, какой гомерический хохот раздался в компании, приглашенной на сие действо в квартиру Богословского, когда после долгих ритуальных придаточных предложений железный голос Юрия Борисовича прогремел: такому-то за такую-то пьесу - фиг (на самом деле, конечно, прозвучало другое популярное русское слово).
На самом деле Богословский совершил настоящий подвиг: в несвободной стране он остался свободным человеком. Наверное, сказались гены деда-дворянина, воспитание отчима - военного моряка, питомца Царскосельского лицея. Сказалось и окружение, в котором незаурядных людей было предостаточно: от великого композитора Александра Глазунова, два года занимавшегося с юным коллегой у себя дома, до столь же великого смехача и печальника Михаила Зощенко, ставшего близким другом и единомышленником, от еще не успевшего эмигрировать "дяди Володи Горовица", таскавшего Никиту на закорках, до Франсиса Лемарка и Ива Монтана, ценивших в создателе "Темной ночи" уникальный мелодический талант и человеческое обаяние. Что говорить, Богословский умудрился понравиться даже Отто Скорцени, с которым случайно оказался рядом в ложе Барселонской оперы, и они оба, еще не зная, кто есть кто, дружно ругали тенора за фальшивое пение...
Вот чего он совершенно не переносил, приравнивая к самым худшим порокам, - это непрофессионализм. В значительной мере именно поэтому перестал писать песни, когда не стало таких его могучих друзей-певцов, как Лемешев, Утесов, Бернес, и на эстраде воцарился наглый дилетантизм. Впрочем, это дало возможность сосредоточиться на опере: "Балаганчик", "Незнакомка" по Блоку, "Соль" по Бабелю... А еще - восемь симфоний, семнадцать оперетт, камерная музыка, в том числе написанный уже в весьма поздние годы струнный квартет "Заседание строительного кооператива"... Это - не столь известный широкой публике, но оттого не менее интересный Богословский. Только познав горечь вдовста и обретя после того верную спутницу - молодую жену и коллегу Аллу, Никита Владимирович вновь вернулся к песне, уже в соавторстве с любимой супругой.
И еще - он до конца занимался литературным творчеством. Наверное, нет в России человека, хотя бы раз в жизни не хохотавшего над его "Заметками на полях шляпы", в которых доставалось и простым обывателям, и президентам...
Он жил, конечно, не в башне из слоновой кости - этот любитель московских ресторанов и прочих городских удобств, которого на девственную природу можно было вытащить только силком (у него, как ни странно, даже дачи не было). Но грязь жизни, разливавшаяся вокруг морем, удивительным образом не приставала к нему. Как-то в одной из бесед он ответил автору этих строк на рискованный вопрос - случались ли в его жизни запретные связи с женщинами: "Знаете, Сережа, я не ангел, но не могу понять тех людей, которые публикуют книги о своих похождениях. Я слишком уважаю тех женщин, которых любил, и тайна этой любви умрет вместе со мной".
Помню, тогда меня, человека в два раза моложе Богословского, поразила мысль: а ведь он, этот насмешник и скептик - в душе по-прежнему юный романтик, каким был и в 16, забираясь на чердак своего петербургского дома и взахлеб читая там книжки о благородных рыцарях и их дамах. В Никите Владимировиче навсегда сохранился старомодный аристократизм - даже в том непринужденном изяществе, с которым он курил (до самого конца, вопреки строжайшим запретам врачей и упрекам заботливой Аллы). Даже в той трогательной благодарности, с которой он, начисто лишенный тщеславия, звонил в редакцию после каждой, пусть самой микроскопической заметки о себе.
Другом он умел быть верным и преданным. Нам в "Труде" повезло: Богословский читал нашу газету регулярно, заинтересованно, порой сам брался за журналистское перо, когда что-то в современной не слишком устроенной российской жизни его особенно задевало. А сколько из знаменитых "шляп" впервые увидели свет именно на наших страницах... "На добрую и на бодрую" - читаю я дарственную надпись на титульном листе одной из его книг, подаренных журналисту-трудовцу.
Удивительно, но совсем недавно я узнал, что Богословский не любил март, а любил апрель: наконец-то после надоевшей стужи начинает улыбаться весна. Он дожил до холодного по-мартовски апреля - и остался в нем навсегда.
СЛОВО ДРУЗЕЙ БОГОСЛОВСКОГО
Александра ПАХМУТОВА, композитор:
- Мы с супругом были на дне рождения Ильи Резника. Пел хор Михаила Турецкого - вдруг выходит Иосиф Кобзон и сообщает: друзья, печальная весть, не стало Никиты Богословского. Александра Николаевна, будьте добры к роялю... Я села за инструмент, и Иосиф запел "Темную ночь".
Хор, а за ним и все присутствующие - москвичи, гости из Израиля и других стран - стали подпевать стоя...
Мы потеряли высокообразованного, интеллигентного музыканта, великолепного профессионала, владевшего и симфоническими, и театральными жанрами. Но в сердцах нашего многомиллионного народа Богословский останется, конечно, прежде всего как автор всеми любимых песен: "Спят курганы темные", "Шаланды, полные кефали", "Три года ты мне снилась", "Помнишь, мама моя"... Настоящие песни не умирают. Умирают, к сожалению, их создатели.
Владимир ВИШНЕВСКИЙ, поэт:
- Мы дружили с Никитой Владимировичем более десяти лет, и это время стало для меня порой удивительных человеческих откровений. Конечно, мы, его друзья, понимали: 90 лет - не шутка. Но такова была магия его юмора, оптимизма, что о неизбежном просто не хотелось думать. Богословский сохранил совершенную свежесть ума до последнего. Например, "открыл" мне, что знаменитая русская народная песня "У попа была собака" на самом деле имеет французские корни "У папа была собака". Придумывал продолжение к моим одностишиям, да так, что все вместе обретало совершенно отдельный смысл: "И вновь я не замечен с Мавзолея. (О чем теперь нисколько не жалею.)". Даже когда ему становилось плохо, успевал, говорят, пошутить: теряю классовое сознание...
Как жаль, что моя строчка "Дожить бы до столетия Никиты... " навсегда останется без продолжения.
Владимир ЗЕЛЬДИН, актер:
- Можно много и справедливо говорить о композиторской, писательской одаренности Богословского. Но мне кажется, очень важно заметить еще одно его качество: русскую душевную щедрость. В нем не было ложного величия: прост, дружелюбен, сердечен со всеми.
Недавно мы с ним вместе были приглашены в программу популярного ансамбля "Доктор Ватсон". Звучали песни Никиты Владимировича, демонстрировались фрагменты из кинофильмов военной, послевоенной поры. Зрители зала "Россия" буквально плакали. Ведь это - история нашей страны. Тогда "Ватсоны", много певшие Богословского, вручили любимому композитору награду от имени своего ансамбля. Увы, это чуть ли не единственная награда, присужденная Никите Владимировичу за всю его долгую жизнь...
Умер один из самых ярких наших соотечественников, человек моего поколения, так много сделавший для родной страны. Поколения, уходящего без громких почестей, но с чистой совестью.
13:27
Вот вам Семейная команда
