Помните старую песню «Скоро осень, за окнами август...»? Так вот, август уже завтра. А в нашем сознании как-то отложилось, что с этим месяцем связаны многие печали. В августе 1991-го случился путч, после которого окончательно рухнула страна, в августе 1998-го — дефолт, в августе 2000-го затонула подлодка «Курск»... А в 2008-м — война в Осетии, в 2009-м — техногенная катастрофа на Саяно-Шушенской ГЭС. А еще был август 1968-го, когда советская армия вошла в Чехословакию. Передовым отрядом тогда командовал капитан Лобов. Сегодня Владимир Николаевич ЛОБОВ, генерал армии, которому недавно исполнилось 80, — гость «Труда».
Из его ранних детских воспоминаний это стоит особняком. Глухая ночь 1943-го, кто-то скребется в избу. Бабушка открыла и всплеснула руками — на пороге ее сынок Николай, пришел на побывку. Слово за слово, достал из вещмешка добротный немецкий мундир... Я, говорит, вам сейчас наглядно объясню, что такое фашист: «Видите, сколько карманов внутри кителя? Зуб золотой вырвет — и сюда, в кармашек, спрячет. Кольцо с руки снимет — в другой карман. Все продумано». Бабушка тот мундир сожгла, а ведь в онучах ходили, в рванье — казалось бы, мундир-то в хозяйстве сгодиться мог. Не мог. Потому как вражеский...
У Володи на фронте воевали 12 дядьев: трое Лобовых, со стороны отца, и девять Беловых — с маминой. Он помнит, как возвращались в их деревню искалеченные, уставшие люди, как за скудными столами взрослые подытоживали потери, поднимая рюмку за души усопших. У Володи на войне погибли 29 близких родственников, а вот тот дядя Николай жив — ему 93, живет в Уфе.
Володя учился и с 10 лет работал в колхозе. Жизнь была тяжелая, так что в армию ушел с удовольствием. Служил в Таджикистане, на Памире, потом окончил Рязанское артиллерийское училище. А в 38 лет стал генералом. О славной биографии генерала армии, последнего начальника Генштаба ВС СССР Владимира Николаевича Лобова можно прочитать в Википедии. Оттуда же узнать, как во время беспорядков в Алма-Ате в 1986-м он наотрез отказался поднимать войска против граждан, как проявил себя в Чернобыле, что он доктор военных наук, кандидат наук исторических, автор множества книг и научных монографий...
— Вы, — говорю я ему, — судя по названиям работ, крупнейший специалист в области военных хитростей? «Искусство военной хитрости», «Ставка на хитрость», «Военная хитрость в истории войн», «Военная хитрость и внезапность»:
— Как-то в Институте русского языка я даже участвовал в дискуссии на тему, что обозначает слово «хитрость». Филологи спорили об этимологии. А у нас хитрость — это чаще всего внезапность, неожиданность. Враг не ожидал, а мы нанесли ему удар. По телефону лишнего не болтали, тут закамуфлировали, там создали видимость, сюда стянули:
Впрочем, журналисты тоже народ хитрый.
Как же, говорю, нехитрый журналист профессионально непригоден. Владимир Николаевич смеется:
— Вы по телефону сказали, что все печальные события почему-то происходят в августе... К теме подводите, хотите спросить про Чехословакию?
— Да. Ведь ваш батальон в качестве передового отряда первым вошел в Чехословакию в августе 1968-го...
— В августе 1968-го мне было 33 года, я был направлен в группу советских войск в Германии, где получил под начало батальон в 64-м полку. Мы знали об определенных шевелениях в блоке НАТО, учениях вблизи чехословацкой границы, нам говорили о том, что около 30 тысяч западногерманских военных в это время находились на территории страны под видом туристов. В начале мая я получил телеграмму: прервать отпуск и возвратиться к месту службы. Под Дрезденом у нас началась боевая подготовка, а потом нам отдали приказ остаться здесь зимовать и переводить технику на осенне-зимнюю эксплуатацию. А 19 августа меня вызвали к командиру полка и поставили задачу: наш батальон становился передовым отрядом дивизии. Мне были выделены около 50 танков и отдельная танковая рота в 17 танков. Кроме этого, под моим командованием были артиллеристы, разведчики, саперы. Дан был приказ пересечь госграницу ГДР и Польши, совершить марш и овладеть мостами через Влтаву, резиденцией МВД и другими важными объектами в Праге. В 23 часа мы получили сигнал и выдвинулись к польско-чехословацкой границе. Граница не охранялась — там стоял только деревянный шлагбаум. Согласно приказу я должен был быть в Праге в 05.30. Мы шли форсированным маршем. Дождь, темно, а вокруг ни одного указателя, они все были сбиты. Шел по карте 1943 года! Наконец дошли до пригорода Праги. В какой-то момент перед нашей танковой колонной на дороге появились дети — цыганята лезли прямо под танки. И тогда водитель, чтобы не задавить их, начал разворачиваться на мосту и рухнул с него. Три танкиста погибли. Было раннее утро, перед министерством стояла охрана, выкрики: «Ваня, иди к Мане!», но активного сопротивления не было.
— И кроме троих погибших танкистов жертв с обеих сторон больше не было?
— Были. Среди мирного населения — единицы, из-за несчастных случаев. Среди наших солдат — около ста человек. В нашей дивизии погиб разведчик, его ударили ножом. Танки жгли: киркой пробивали бензобак и поджигали.
Последние 30 лет мы жили с убежденностью, что ввод наших войск в Чехословакию — несмываемое пятно на совести нашей страны. Сейчас знаки стали меняться, и тому есть объяснение: методы, которыми США внедряют свою демократию, военные базы НАТО, окружающие нас со всех сторон. Когда я напрямую спрашивала Валентина Михайловича Фалина, экс-посла в ФРГ и большого умницу, правильно ли мы тогда поступили, он отвечал коротко: «С точки зрения державности — да, но плюсов от вторжения в конечном счете было меньше, чем минусов».
До войны уровень жизни в Чехии был самым высоким в Европе. Не забудем и о золоте царской казны, вывезенном туда Петлюрой. В годы войны все чешские заводы работали на Гитлера. Но, с другой стороны, было и партизанское движение, которое, к слову, возглавлял другой мой герой и тоже земляк Даян Мурзин по прозвищу «черный генерал». Он командовал интернациональной партизанской бригадой имени Яна Жижки. Воевал на территории Моравии и Чехии вплоть до 9 мая 1945 года. Его именем в Чехословакии были названы улицы и площади. Так что не все в послевоенной Чехословакии смотрели на запад. С другой стороны, значительная часть военно-промышленного комплекса Варшавского договора приходилась именно на долю Чехословакии, и СССР не мог позволить этой стране выйти из него. Люди там не помышляли расстаться с социалистической идеей, пока... мы не ввели туда войска. Так вот знаки и поменялись. Они вообще имеют свойство меняться: не так давно мы сами Соединенные Штаты считали страной свободной и демократической.
Как бы в подтверждение этих раскладов Владимир Николаевич рассказал случай из чехословацкой жизни.
— В конце ноября мы были в одном из населенных пунктов, километрах в 120 от Праги, и к нам неожиданно пришла группа пожилых людей, человек 15, пригласить нас в гости. Настроены они были приветливо, пытались говорить по-русски. Я взял с собой троих — и к ним. В помещении стоят столы дубовые, лавки. И ни души. Входит женщина с четырьмя стаканами чая. Сидим. Потом входят музыканты, начинают играть на волынке, скрипке и контрабасе, откуда-то берутся люди — в мгновение зал битком. Все пьют пиво, сливовицу, танцуют, обнимают нас, поют наши песни, целуют: «Братушки, не уходите!» Погоны, пуговицы, кокарды — все разобрали на сувениры, я нет-нет да и старался незаметно кобуру проверить. Потом — раз, и будто кино закончилось, в зале никого... Мы вышли на улицу — видим, машина наша набита корзинами с фруктами, жареной свининой, бараниной. А утром на следующий день тронулись обратно. Ни одной живой души, все словно вымерло, даже ставни закрыты. Вся эта гульба вчерашняя вроде и не с нами была. Так вот, люди боялись выказывать свои чувства к нам...
Разговаривали мы с Владимиром Николаевичем в канун его 80-летия. Я его спросила, как он себя оценивает. Все же начальниками Генштаба ВС СССР в разное время были выдающиеся люди: Жуков, Василевский, Мерецков...
Чувствовалось, кокетничать генерал не хотел. От вопросов уходить не привык. Сидел, смотрел в окно, потом вдруг развеселился:
— Знаете, за все годы службы у меня не было ни одного взыскания.
И изумленно поднял седые, косматые брови.
